Юрий Гордеев – Анатомия греха , или Расплата проклятого камня (страница 20)

Алистер знал о Торне то, о чем шептались лишь в самых темных переулках Сохо. Лорд не просто любил плотские утехи. За закрытыми дверями своего поместья в Челси он содержал подпольный клуб, где человеческая плоть продавалась на вес, где юные, бесправные создания из работных домов исчезали навсегда, превращаясь в разорванные игрушки для скучающих аристократов. Торн был воплощением первобытной, ненасытной похоти, извращенной вседозволенностью и богатством. И епископ Галл, служитель божественного света, сейчас пожимал этому чудовищу руку, принимая его кровавые деньги на строительство своего храма.

Сжав кулаки так, что побелели костяшки, Алистер почувствовал, как внутри него поднимается темная, обжигающая волна. Алчность и Тщеславие были лишь инструментами. Похоть и Разврат, пожирающие невинных – вот истинная, гниющая плоть этого города.

Дождавшись окончания смены, Кроук не пошел в паб и не стал задерживаться в толпе рабочих. Он спешил на Монмут-стрит. Ему нужно было открыть фолиант.

Оказавшись в каморке, он зажег огарок свечи и откинул кожаную обложку. Страницы зашуршали, словно сухие листья на могильном ветру. Он пролистал описания базальта и мрамора, углубляясь в те разделы, которые еще не были залиты воском его свечи.

Гравюра на нужной странице изображала тучного человека, чье тело сплелось с телами змей и свиней в отвратительном, гротескном клубке. Глаза человека были выколоты, а изо рта извергался поток густой, темной жидкости.

«Похоть есть огонь, пожирающий сам себя, – гласила латинская вязь, переведенная шепотом карлика. – Плоть, что упивается чужой болью и жаждет лишь собственного насыщения, не может быть удержана ни тяжестью земли, ни холодом пустоты. Ей нужна клетка из запекшейся крови. Императорский порфир. Камень королей и палачей, рожденный в недрах вулканов, цвета свернувшейся венозной крови. Ибо только кровь камня способна впитать скверну извращенной плоти и не разорваться на части».

Кроук откинулся на спинку табурета. Порфир. Самый твердый, самый неподатливый из всех известных скульпторам камней. Древние римляне высекали из него саркофаги для своих императоров, потому что этот камень был вечен и не поддавался времени. В Лондоне не было порфировых каменоломен. На стройке собора этот камень не использовался – он был слишком дорог и сложен в обработке.

Алистер закрыл глаза. В его памяти всплыл старый, полубезумный антиквар, державший лавку древностей в кривых переулках Холборна. Много лет назад Гильдия отправляла туда юного, еще не так сильно сгорбленного Алистера, чтобы помочь перетащить тяжелые статуи, привезенные с раскопок в Египте. Там, в пыльном подвале антиквара, он видел обломок колонны цвета темной, запекшейся крови. Гладкий, невероятно тяжелый кусок порфира, привезенный из разграбленного храма.

Ритуал требовал крови земли для лорда Малахии Торна.

Карлик поднялся, задул свечу и спрятал книгу. Мышцы, еще помнящие ледяное оцепенение мрамора, теперь наливались новой, яростной силой. Охота на похоть требовала совершенно иных инструментов и иного уровня жестокости. Мрамор нужно было выскребать, базальт – рубить. Порфир придется ломать и подчинять, вырывая форму из камня с той же безжалостностью, с которой Торн ломал свои живые игрушки.

Алистер надвинул капюшон. Ночь только начиналась, и старая антикварная лавка в Холборне еще не закрыла свои двери для теней.

Путь в Холборн пролегал сквозь паутину узких, изломанных улиц, где газовые фонари горели тускло, словно им не хватало воздуха в этом затхлом, пропитанном пылью веков районе. Здесь, вдали от помпезного блеска Мейфэра и бурлящей, гнойной активности Ковент-Гардена, Лондон казался древним старцем, впавшим в маразм. Вдоль кривых тротуаров жались друг к другу конторы стряпчих, архивы и лавки скупщиков краденого, фасады которых давно облупились, обнажив потемневший от сырости кирпич.

Алистер скользил сквозь туман бесшумной, уродливой тенью. Оцепенение, мучившее его при работе с мрамором, исчезло без следа, уступив место холодной, пульсирующей решимости. В его изувеченном теле билась энергия двух поглощенных пороков. Базальт мистера Крампа дал ему тяжесть и устойчивость, а каррарский мрамор леди Вейн – абсолютную, отстраненную безжалостность. Он больше не боялся темноты лондонских подворотен; он сам стал ее осязаемым эпицентром.

Лавка древностей Элиаса Финча располагалась в самом конце глухого тупика. Вывеска, выцветшая до нечитаемости, криво висела на одной ржавой петле, мерно поскрипывая на ветру. Витрина была затянута таким густым слоем пыли и копоти, что сквозь нее угадывались лишь смутные, гротескные силуэты чучел и бронзовых идолов.

Кроук толкнул дверь. Ржавый колокольчик над головой издал надтреснутый, предсмертный хрип.

Внутри пахло истлевшим пергаментом, сухой гнилью, миррой и мышиным пометом. Лавка Финча походила на гробницу, куда лондонские стервятники сносили кости мертвых эпох. Нагромождения вырезанных из дерева африканских масок, позеленевшие от патины медные кубки, стопки ветхих гримуаров и расколотые гипсовые слепки античных богов образовывали узкие, извилистые лабиринты.

Хозяин лавки, старик Финч, сидел за конторкой в глубине помещения, освещенный единственной масляной лампой. Он был похож на высохшего богомола – тощий, с заостренным носом и белесыми, слезящимися глазами за толстыми стеклами монокля. Услышав шаги, он поднял голову от старинной монеты, которую разглядывал в лупу.

– Закрыто, – каркнул старик, брезгливо сморщившись при виде вошедшего урода в грязном плаще. – Подаяний не даю. Пошел вон, пока я не кликнул констебля.

Алистер не ответил. Он даже не посмотрел в сторону конторки. Его глубоко посаженные глаза хищно сканировали полумрак лавки, выискивая тот самый цвет. Цвет свернувшейся, венозной крови.

Он помнил, что много лет назад видел порфир в подвале, но сейчас его чутье подсказывало иное. Этот камень обладал собственным гравитационным полем, густым и давящим. Кроук медленно двинулся вдоль стеллажей, его подбитые гвоздями башмаки ступали по скрипучим половицам с неотвратимостью маятника.

– Ты оглох, ублюдок?! – Финч вскочил, выхватывая из-под конторки короткую дубинку со свинцовым набалдашником. – А ну пошел прочь из моей лавки!

Карлик остановился возле завала из старых, выцветших гобеленов в самом темном углу помещения. Он поднял свою длинную, узловатую руку и одним резким движением сдернул пыльную ткань.

В облаке серой взвеси, танцующей в свете лампы, обнажился обломок колонны.

Императорский порфир. Около двух футов в высоту и фута в диаметре. Камень был невероятно плотным, темно-багрового, почти черного цвета, испещренный мелкими, как осколки костей, белыми вкраплениями полевого шпата. Даже просто глядя на него, Алистер чувствовал тупую, первобытную ярость, дремлющую в этой вулканической породе. Это был идеальный сосуд для похоти лорда Торна – камень, рожденный в огне и крови, способный выдержать давление самых извращенных человеческих страстей.

Кроук сбросил с плеч капюшон, обнажив свой бугристый череп и перекошенное шрамами лицо. Он наклонился и обхватил холодный порфир обеими руками. Вес камня оказался чудовищным, гораздо тяжелее базальта тех же размеров. Порфир сопротивлялся, словно намертво прирос к гнилым доскам пола, но мышцы Алистера, закаленные ритуалами и годами каторжного труда на строительных лесах, напряглись, вздувшись под холщовой рубахой толстыми канатами. С глухим скрежетом колонна оторвалась от пола.

– Положи на место! – взвизгнул Финч, бросаясь к карлику. В его глазах вспыхнула алчность торгаша, увидевшего, как грабят его сокровищницу. – Это египетский антик! Он стоит пятьдесят гиней, грязный ты выродок!

Алистер медленно повернулся. Тяжелый багровый монолит покоился в его руках, прижатый к изувеченной груди. Карлик не стал защищаться или угрожать. Он просто посмотрел на старика.

В этот момент Финч столкнулся не с жалким, забитым каменотесом. На него обрушилась невидимая, парализующая волна абсолютной тьмы. Антиквар посмотрел в глаза Алистера и увидел в них отражение слепых зеркальных линз леди Вейн и бездонный, засасывающий мрак мистера Крампа. Комната внезапно стала невыносимо холодной. Воздух загустел, приобретя вкус известковой пыли и старой крови.

Старик поперхнулся собственным криком. Дубинка выпала из его ослабевших пальцев, глухо стукнувшись о половицу. Лицо Финча приобрело землистый оттенок, а колени подогнулись. Он попятился назад, натыкаясь на стеллажи, сметая на пол какие-то вазы и статуэтки, разбивающиеся вдребезги. Ужас, первобытный и липкий, сдавил его горло. Он понял, что перед ним стоит не вор, а само воплощение того древнего рока, о котором он читал в своих полуистлевших гримуарах.

Кроук не произнес ни слова. Он развернулся и, тяжело ступая, понес багровый порфир к выходу. Дверь лавки с жалобным скрипом распахнулась, выпуская его в спасительный лондонский туман.

Путь обратно на Монмут-стрит стал испытанием на пределе человеческих возможностей. Порфир неумолимо тянул его к земле, сдирая кожу с пальцев сквозь грубую ткань. Этот камень был агрессивен. Он не просто давил своим весом, он словно пульсировал в руках, излучая едва уловимый, кровавый жар. Алистер чувствовал себя так, словно несет на груди живое, колотящееся сердце исполинского демона.