Юрий Гордеев – Анатомия греха , или Расплата проклятого камня (страница 22)

Его путь лежал в Челси.

Этот район разительно отличался от стерильной, выставленной напоказ роскоши Мейфэра, где жила леди Вейн. Челси был местом уединения. Здесь особняки прятались за высокими кирпичными стенами, увитыми густым плющом, и массивными коваными воротами. Здесь богачи покупали себе право на абсолютную тайну.

Поместье лорда Малахии Торна находилось в самом конце тихой аллеи, упирающейся в темные воды Темзы. Ограда была непреодолимой для обычного человека: двенадцать футов гладкого кирпича, увенчанного острыми железными пиками. Но Алистер не был обычным человеком. Он видел перед собой не преграду, а знакомую текстуру кладки.

Выбрав участок, скрытый в тени раскидистого старого дуба, карлик нащупал крошечные, в полдюйма, выемки между кирпичами – там, где раствор со временем немного выкрошился от сырости. Его изувеченные пальцы впились в камень с мертвой хваткой. Горб, перевешивающий его назад, заставлял прижиматься к стене всем телом. Он полз вверх медленно, подобно гигантскому, гротескному пауку, не издавая ни звука.

Перевалившись через край стены и чудом миновав острые пики, Кроук мягко спрыгнул на влажную траву внутреннего двора.

Поместье утопало во мраке. Лишь на первом этаже, за тяжелыми портьерами, угадывался тусклый свет. Архитектура дома была тяжеловесной, мрачной, с обилием готических элементов – слепых арок и декоративных горгулий, которые казались братьями самому Алистеру.

Он бесшумно скользнул к заднему фасаду, туда, где находился вход для прислуги. В этот момент послышался скрип колес. По подъездной аллее, не зажигая фонарей, катилась закрытая карета без гербов. Лошади ступали подозрительно тихо – их копыта были обмотаны войлоком.

Карета остановилась у черного входа. Двое дюжих мужчин в глухих плащах спрыгнули с козел. Дверь особняка мгновенно приоткрылась, выпустив полоску желтого света. Мужчины распахнули дверцу кареты и грубо, без лишних церемоний, вытащили наружу свой "груз".

Алистер, вжавшись в нишу под каменным балконом, затаил дыхание.

Это были три фигуры, закутанные в дешевые, грубые плащи. Они двигались неуверенно, спотыкаясь, словно их опоили опием или дешевым джином. Из-под капюшона одной из фигур выбилась прядь светлых волос, и в свете фонаря блеснуло бледное, искаженное ужасом девичье лицо. Ей было не больше шестнадцати. Девочки из работного дома или с грязных улиц Ист-Энда, проданные за несколько гиней в личный ад лорда Торна.

Мужчины грубо затолкали их внутрь, и тяжелая дверь с глухим стуком захлопнулась, отрезав их от внешнего мира.

Сердце карлика забилось медленными, тяжелыми ударами. Похоть Торна не была просто физиологическим инстинктом; это была индустрия по перемалыванию невинности, отлаженная машина, питающаяся чужой болью и страхом. И епископ Галл, отец Алистера, благословлял эту машину, строя на ее кровавые деньги свой собор.

Ему нужно было проникнуть внутрь. Высечь анатомию этого порока можно было, только увидев его в самом сердце лабиринта. Кроук запрокинул голову, изучая фасад. Над ним, на высоте второго этажа, выступал широкий каменный карниз, тянущийся вдоль окон.

Алистер вновь впился пальцами в кладку, начиная свой подъем к окнам закрытого клуба, готовый заглянуть в саму бездну человеческой мерзости.

Подъем по отвесной стене особняка в Челси требовал от Алистера не просто физической силы, но и полного, болезненного слияния с архитектурой. Его искривленные, длинные руки находили мельчайшие выбоины в кирпичной кладке там, где глаз обычного человека увидел бы лишь гладкую поверхность. Горб, этот вечный, неподъемный груз, сейчас парадоксальным образом помогал ему балансировать, прижимая центр тяжести ближе к холодному камню.

Дождь, мелкий и колючий, начал моросить из невидимых лондонских туч, делая карниз скользким. Пальцы Кроука, и без того стертые в кровь багровым порфиром, скользили, оставляя на мокром камне невидимые в темноте ржавые следы. Добравшись до выступающего балкона на уровне второго этажа, он подтянулся и бесшумно перевалился через каменную балюстраду, украшенную скалящимися горгульями. В объятиях этих слепых, уродливых изваяний Алистер на мгновение почувствовал себя среди своих.

Прямо перед ним возвышались высокие, дубовые окна в пол. Они были плотно занавешены тяжелым, бархатным драпри цвета свернувшейся крови. Однако между створками портьер оставалась щель – не шире лезвия бритвы, но этого было достаточно для того, чей глаз привык выискивать микроскопические изъяны в монолите.

Карлик распластался на мокром камне балкона, уподобившись расплывшемуся в темноте пятну грязи, и приник к стеклу.

В лицо ему пахнуло невидимым жаром. Даже сквозь толстое стекло он почти осязал плотный, удушливый воздух этого зала. Там пахло дорогими сигарами, сладким, одурманивающим мускусом, пролитым вином и чем-то еще – резким, животным запахом первобытного страха.

Зал, представший перед его взором, был выстроен как издевательская, богохульная пародия на храм. Вдоль стен стояли низкие кушетки, обитые шелком, на которых возлежали мужчины во фраках и полумасках. Изысканность их одежд чудовищно контрастировала с тем, что происходило на персидских коврах. Это был не бордель. Это была бойня человеческого достоинства. Обнаженные тела, сплетенные в судорожных, лишенных всякой любви и нежности объятиях, напоминали Алистеру картины из того самого безымянного фолианта, описывающего адские муки.

Но Кроук искал лишь одного человека.

Лорд Малахия Торн восседал в самом центре залы на массивном кресле с высокой спинкой, напоминающем трон. Он был без маски. Его мясистое, багровое лицо лоснилось от пота, а тяжелый подбородок покоился на набалдашнике из слоновой кости. Рядом с ним стоял столик с хрустальными графинами, но Торн не пил. Он питался иным.

В этот момент двери в дальнем конце залы распахнулись, и те двое головорезов, которых Алистер видел во дворе, втащили внутрь трех девочек. Их дешевые плащи были грубо сорваны, оставив жертв в жалких, изодранных нижних сорочках. Девочки жались друг к другу, дрожа, как бродячие собаки под занесенной палкой. Свет огромных хрустальных люстр безжалостно выхватывал их впалые ребра, синяки на тонких руках и широко распахнутые, полные слепого ужаса глаза.

Зал погрузился в плотоядную тишину. Мужчины в масках отвлеклись от своих утех, обратив взоры к центру комнаты.

Торн тяжело поднялся со своего "трона". Он сделал несколько медленных шагов навстречу съежившимся фигурам, опираясь на трость. Алистер, не отрывая воспаленных глаз от щели в портьерах, впился взглядом в лицо лорда. Ему нужно было анатомировать эту похоть, разобрать ее на составные части, прежде чем перенести в порфир.

Похоть Торна не была слепой, горячей страстью юнца. Это была холодная, расчетливая, выдержанная годами жестокость гурмана. Он подошел к самой младшей из девочек, той самой, со светлыми волосами. Она зажмурилась, отвернув лицо и беззвучно плача. Торн поднял свою трость и холодным, гладким набалдашником из слоновой кости медленно, почти нежно, приподнял ее подбородок.

В этот краткий миг Кроук увидел все, что ему было нужно.

Лицо лорда Малахии преобразилось. Надменная скука аристократа испарилась, уступив место хищному, звериному оскалу. Его зрачки расширились, поглотив радужку, превратившись в два бездонных колодца. Губы дрогнули, обнажив влажные зубы, а на висках вздулись толстые, пульсирующие вены. Он дышал тяжело, с присвистом втягивая в себя запах ее паники. В его взгляде не было ни капли человеческого; там было лишь абсолютное, тотальное желание сломать, растоптать, поглотить чужую чистоту, чтобы хоть на мгновение заглушить собственную, гниющую изнутри пустоту.

Это было лицо не человека, а демона, дорвавшегося до свежей крови.

«Запомни это, – мысленно приказал себе Алистер, чувствуя, как его собственные изуродованные челюсти сжимаются до скрежета. – Запомни каждую складку этого жирного, потного лица. Запомни этот влажный, ненасытный рот. Порфир ждет именно этого».

Внезапно Торн отбросил трость и схватил девочку за волосы. Ее пронзительный, полный боли крик пробился даже сквозь толстое стекло и тяжелый бархат, вонзившись в барабанные перепонки Алистера, как раскаленная игла.

Этого было достаточно. Сценарий был выжжен в его мозгу каленым железом. Если он останется смотреть дальше, его ярость вырвется наружу, и он попытается разбить окно голыми руками, что приведет лишь к его собственной бессмысленной смерти. А он не имел права умирать, пока императорский порфир оставался безликим куском скалы.

Кроук отпрянул от стекла, словно от раскаленной печи. Грудь ходила ходуном. Дождь усилился, смывая пот с его деформированного лица. Он быстро, не оглядываясь на окна, из которых теперь доносился дружный, утробный хохот мужчин в масках, перемахнул через балюстраду и начал свой стремительный спуск во мрак.

Теперь он знал, что именно должен извлечь из багрового камня. Похоть не была воздушной, как мрамор, и она не была статичной, как базальт. Она была агрессивной, пульсирующей и бесконечно жестокой.

Когда Алистер Баратеон растворился в лондонском тумане, возвращаясь в свои трущобы, его руки дрожали не от холода или усталости. Они дрожали от нетерпения. Алмазные буры, украденные им из доков Ост-Индской компании, ждали своего часа. Ритуал Разрушения начался.