Юрий Гордеев – Анатомия греха , или Расплата проклятого камня (страница 23)
Возвращение на Монмут-стрит стерлось из его памяти, превратившись в череду темных, размытых пятен, сквозь которые проступало лишь одно: багровое, потное лицо лорда Торна. Дождь пропитал плащ Алистера насквозь, но карлик не чувствовал холода. Его внутренности скрутило от ядовитого, обжигающего гнева, который требовал немедленного выхода.
Когда железный засов его каморки с лязгом встал на место, Кроук сбросил мокрые лохмотья прямо на усыпанный стружкой пол. Он остался по пояс обнаженным. В тусклом свете огарка его массивный, асимметричный торс с выпирающим горбом казался гротескной пародией на античные статуи – сплетение узловатых мышц, покрытых старыми шрамами и белесой каменной пылью.
На верстаке, подобно алтарю, возвышался кусок императорского порфира. Камень словно ждал его. В неровном свете пламени он казался живым, его глубокий венозный цвет пульсировал, бросая вызов.
Алистер подошел к столу и достал из холщового мешка украденные в доках инструменты. Тяжелый стальной коловорот, набор алмазных коронок, армированная карбидом струнная пила. Это была не тонкая работа штихелем. Это была война на уничтожение.
Он закрепил самую крупную коронку в патроне коловорота, уперся в багровый монолит левым, более коротким плечом, и навалился на инструмент всем своим чудовищным весом. Правая рука с силой провернула рукоять.
Раздался оглушительный, визгливый скрежет, от которого задрожали гнилые оконные рамы. Алмазная крошка вгрызлась в порфир. Во все стороны брызнул сноп ослепительно ярких, желто-красных искр, обжигая обнаженную грудь и лицо Алистера, но он даже не зажмурился. Он крутил рукоять с маниакальным остервенением. Запахло жженым камнем и раскаленным металлом – едкий, удушливый аромат преисподней.
Порфир сопротивлялся с первобытной яростью. Каждое движение коловорота давалось ценой разрываемых сухожилий. Мышцы на горбу Кроука натянулись до предела, угрожая лопнуть, но перед его глазами стояла хрупкая, светловолосая девочка и занесенная над ней трость из слоновой кости. Эта картина служила ему топливом, превращая боль в чистую, разрушительную кинетическую энергию.
Высверлив глубокий контур, Алистер отбросил коловорот и взялся за струнную пилу. Он обмотал концы карбидной нити вокруг обмотанных тряпками кусков дерева, пропустил струну в пропил и начал тянуть. Вперед-назад. Вперед-назад.
Это было похоже на свежевание огромной, окаменевшей туши. Тяжелые багровые куски породы с грохотом отваливались от основного монолита, падая на доски верстака. Кроук высекал не тонкие черты, он рубил крупными, грубыми плоскостями, формируя тяжелую челюсть лорда Торна, его массивный, бычий затылок и оплывшие щеки.
К середине ночи руки Алистера превратились в сплошную кровавую рану. Лопнувшие мозоли смешались с каменной крошкой, и его собственная кровь обильно смазывала алмазные инструменты, впитываясь в багровую породу. Порфир пил его кровь, и от этого казалось, что камень становится мягче, податливее, словно признавая в уродливом резце своего истинного, безжалостного хозяина.
– Ты сожрешь его плоть, – хрипел Кроук в такт движениям пилы. Слюна, смешанная с пылью, капала с его губ. – Ты запрешь его голод. Он больше никогда не коснется живого.
Сменив пилу на короткое алмазное зубило и тяжелый молот, Алистер приступил к детализации. Он вбивал лезвие в камень, высекая раздутые, пульсирующие вены на висках Торна. Он формировал его рот – полуоткрытый, влажный от предвкушения насилия, искаженный в зверином оскале. Камень крошился неохотно, издавая звуки, похожие на стоны ломающихся костей.
Анатомия похоти проявлялась из мрака. В отличие от гладкой, стерильной маски Селестины Вейн, лицо Малахии Торна в порфире было бугристым, тяжелым, истекающим невидимым потом извращенных желаний. Это была не иллюзия. Это была концентрированная, осязаемая мерзость.
Лондон за окном давно перевалил за полночь, погрузившись в самый глухой, мертвый час перед рассветом, когда Алистер нанес последний удар кувалдой. Рукоять выскользнула из его окровавленных пальцев и с грохотом упала на пол.
Карлик отшатнулся от верстака, тяжело рухнув на табурет. Его грудь вздымалась так сильно, что казалось, ребра вот-вот прорвут кожу. Из-под слоя серо-красной пыли, покрывавшей его лицо, лил ручьями едкий пот.
Он посмотрел на свое творение.
Из обломка императорской колонны на него взирало чудовище. Лицо лорда Торна было высечено с пугающей, фотографической точностью, но оно отражало не его светскую маску, а того демона, которого Кроук видел сквозь щель в бархатных портьерах. Тяжелые, нависшие брови, раздутые ноздри, жадный, перекошенный рот. Камень казался влажным, словно кровоточил изнутри.
Но глазницы, как и в предыдущих изваяниях, оставались пустыми. Глубокие, багровые провалы зияли на лице порфирового идола, ожидая завершения ритуала.
Алистер, превозмогая ломоту во всем теле, опустился на колени и дрожащими руками извлек из-под половицы свой фолиант. Ему нужно было знать, чем запечатать эту бездну. Жадности потребовалась абсолютная, поглощающая тьма. Тщеславию – слепые, отталкивающие зеркала. Что могло удержать первобытный огонь похоти, не позволив ему разорвать камень изнутри?
Он перелистнул страницу, оставляя на ветхом пергаменте ржавые отпечатки своих окровавленных пальцев.
«Похоть суть огонь, что не знает насыщения, – гласили древние письмена. – Она плавит разум и сжигает душу. Дабы запереть демона плоти в багровом камне, Резчику надлежит вставить в его очи застывшее пламя. Ему нужны очи из рубинового стекла, внутри коих вечно кипит и не может остыть ядовитая смола. Лишь смотря сквозь вечный жар собственной преисподней, грешник познает истинную меру своего оцепенения».
Кроук захлопнул книгу. Рубиновое стекло. Кипящая смола внутри.
Он поднял взгляд на порфировую голову. Камень пульсировал, ожидая своего часа. Трансляция еще не началась, пуповина не была натянута, потому что сосуд не был завершен.
Глава 7. Алхимия кипящей крови
Утро вторглось в каморку не светом, а серым, удушливым саваном лондонского смога, который просачивался сквозь щели рассохшейся оконной рамы. Алистер сидел на табурете, не в силах пошевелиться. Его руки, опущенные вдоль туловища, напоминали два куска освежеванного мяса. Императорский порфир потребовал свою кровавую дань до последней капли: сорванные ногти, лопнувшие мозоли, глубокие порезы от соскользнувшей алмазной пилы.
На верстаке, в эпицентре разрушения, возвышалась голова лорда Малахии Торна. В неверном, тусклом свете пасмурного дня багровый камень казался покрытым испариной. Тяжелые, мясистые черты лица, высеченные с грубой, первобытной яростью, источали почти осязаемый смрад разврата. Пустые глазницы, глубоко утопленные под массивными надбровными дугами, зияли, как два кратера спящего вулкана, готового извергнуть лаву.
Кроук заставил себя подняться. Боль, пронзившая мышцы, была ослепительной, белой, как каррарский мрамор. Он подошел к деревянной лохани, в которой плавала тонкая корка грязного льда, и, сцепив желтые зубы так, что заскрипела челюсть, опустил в нее изувеченные кисти.
Ледяная вода мгновенно окрасилась в бурый цвет. Карлик зашипел, втягивая воздух сквозь зубы. Он методично, с леденящей душу отрешенностью, вымывал каменную крошку из открытых ран. Эта боль была необходимой. Она привязывала его к физическому миру, не давая разуму соскользнуть в ту темную, вязкую бездну, из которой он черпал вдохновение для своих идолов. Вытерев руки о грубую холстину, он туго забинтовал ладони чистыми обрывками старой рубахи, оставив свободными лишь кончики онемевших пальцев.
Пора было идти. Похоть не терпела промедления. Она могла разорвать незаконченный каменный сосуд изнутри, если его вовремя не запечатать.
Алистер сунул в карман плаща небольшой, сколотый кусок порфира, а из своих скудных припасов, хранившихся на покосившейся полке, достал затвердевший комок темной сосновой смолы – когда-то он использовал ее для герметизации щелей в оконной раме. Это был его словарь. Его единственный способ объяснить немой деве, что именно должно гореть в глазах чудовища.
Натянув капюшон по самые брови, Кроук шагнул за порог.
Улицы встретили его промозглой сыростью и оглушительным грохотом. Лондон переваривал очередной день. Экипажи месили грязную жижу Ковент-Гардена, торговки выкрикивали цены на несвежую требуху, а из труб мануфактур валил густой, черный дым, оседающий на лицах горожан жирной копотью. Алистер шел сквозь толпу, ссутулившись, пряча забинтованные руки в широких рукавах. Каждый шаг отдавался пульсацией в содранных ладонях, но внутри него горел холодный, расчетливый огонь. Он вспоминал тонкие, изломанные фигурки девочек в Челси. Он вспоминал благообразное лицо епископа Галла, благословляющего этот ад.
Сохо встретил его привычным запахом мышьяка, свинца и каленого железа. Густые клубы пара вырывались из подвальных решеток стеклодувных мастерских.
Толкнув тяжелую дверь с вывеской «Стекло и свет», Алистер погрузился в огненную утробу.
Мастерская ревела. Жар ударил в лицо с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. Оделия Гласс была там, у своего алтаря – главной плавильной печи. Сегодня она была не одна: двое подмастерьев суетились вокруг, поднося ей длинные металлические трубки. Но стоило сгорбленной фигуре в грязном плаще переступить порог, как работа замерла. Подмастерья, обменявшись испуганными взглядами, попятились вглубь помещения. Они помнили этого жуткого калеку.