Юрий Ерошкин – Неразгаданная тайна Эдвина Друда (страница 3)
– Вот и вы решили, что я не в себе… Нет, я и у врача был… Он как-то назвал то, что со мной происходит, но я забыл название. Со временем это пройдет, так бывает после… – он запнулся.
– После чего?
– Коля-то не сам умер, это я убил его… – сказал Акимочкин.
Воцарилось молчание. Крестообразная тень от оконной рамы подобралась к ногам Акимочкина. Где-то неподалеку послышался молодой и задорный смех вполне довольных жизнью людей.
– Как это ты убил? За что? – спросил я, подумав, что с этим парнем не соскучишься.
– Я… это случай такой получился, несчастный. Так и на суде признали.
– Тебя судили?
– Да.
– Постой, постой. Ну-ка расскажи мне всё с самого начала. Как это произошло?
Акимочкин помолчал немного, собираясь с мыслями. Детское лицо его с прыщиками на лбу стало грустным.
– Мы с Колей на охоту пошли, мы часто вместе охотились. Утро хорошее выдалось, свежее. На траве и цветах дрожали ещё росинки, лужицы блестели, как стёклышки… Ну, идём мы, разговариваем, а когда тропинка сузилась, я вперёд пошёл, а Коля позади. А ружьё… мне бы надо было его по-другому взять, а я как нёс на плече дулом назад, так и несу… И вдруг я споткнулся о корень, а ружьё возьми да выстрели само, я даже пальца на курке не держал. И прямо Коле в лицо заряд дроби… Он упал весь в крови, стонет, а я стою, не знаю, что делать… Ужасно, ужасно…
Бедный солдатик опустил стриженую голову, закрыл лицо руками. Я набухал в стакан минералки, оставленной Лабой, кое-как успокоил несчастного парнишку.
– Ужасно, ужасно, – повторил Акимочкин, спустя некоторое время. – Никогда себе этого не прощу… Как Колю схоронили, так он мне в ту же ночь во сне и явился… А, может, и не во сне, я очень плохо тогда понимал, что происходило… Он стоял у моей кровати и говорил… хорошо говорил, утешал. И совсем не сердился на меня, говорил даже, что ему теперь даже лучше… И потом почти каждую ночь приходил и мы с ним всё говорили и говорили… Мне Илья Кузьмич, доктор наш, сказал, что надо мне обстановку сменить, иначе со мной нехорошая болезнь приключиться может. А тут служба как раз подоспела…
Поначалу и вправду Коля забыл вроде бы обо мне. А потом, когда мне тут совсем тяжко сделалось, опять приходить стал. В первый раз спросил, помню, зачем же ты от меня так далеко уехал? А я, что ж, надо было, отвечаю, призвали меня… А он смотрит на меня и молчит. И вдруг вижу лицо у него всё в крови, но кровь не капает, словно застыла…
Акимочкин вздрогнул и с опаской повернул голову, когда входная дверь, находившаяся у него за спиной, скрипнула от небольшого сквознячка, гулявшего по кабинету.
– Я и здесь уже в санчасть обращался, просил каких-нибудь таблеток. Но врач сказал, что я симулянт. И всё командиру роты рассказал, а тот перед строем надо мной смеялся. Меня после этого дразнить стали: иди, говорят, на КПП, там тебя мертвец ждет… А однажды ночью слышу голос: ехай домой, приедешь, Колю живым застанешь. Не приедешь, опять убьешь его. И так – три ночи подряд… Я понимаю, что не может этого быть, но… Вот я и стал отпрашиваться домой… А остальное вы всё знаете…
Я смотрел на беззащитного, как воробышек, солдатика и жалость к нему всё глубже проникала мне в сердце. Ну, как такого в дисциплинарную часть отдавать, ведь он там и недели не продержится!
– Ты до дома-то как добирался? – спросил я, немного помолчав.
– Поездом. Проводник сжалился, взял. Хлебом накормил и с собой дал. Домой я не пошёл, знал, что там меня арестуют. Я в лесу жил, я ведь там каждый кустик знаю, каждую тропинку. А как стемнеет маленечко, я к Коле на могилку ходил, всё ему рассказывал про свою жизнь, да как без него мне плохо…
– Питался-то ты чем?
– А чем придется. Орехи, ягоды, грибы на костре жарил, суп из крапивы варил. Летом в лесу не пропадешь! У нас хорошо, вольно. Мне первое время в армии, словно воздуха не хватало. После наших просторов да за забор высокий. Туда нельзя, сюда не пойди…
А я до армии в пастухах ходил, и надо мной вся деревня смеялась. Молодой, а в пастухи подался. А я люблю одиночество, тишину. И коров люблю… А девушки у меня не было, как узнавали, что я собираюсь и после армии в пастухах остаться, так и не гуляли со мной больше…
Ни одному из своих подследственных никогда не позволял я говорить столько «зряшных», не относящихся к сути дела слов. Жестко пресекал любые попытки увести допрос в сторону. Но для Акимочкина почему-то сделал исключение. И, пока тот говорил,
прикидывал, как помочь пареньку выпутаться из беды.
– Тебя здесь часто били? – спросил я, когда Акимочкин замолчал. Тот вздрогнул, посмотрел на меня испуганными глазами.
– А откуда вы знаете?
– Работа такая. Так часто?
– Часто, – признался Акимочкин и опустил голову.
– А фамилии тех, кто тебя бил ты мне назовешь?
– Нет, нет, что вы! – испугался Акимочкин. – Как можно, мне ведь тогда вообще не жить…
– Ну, эти мысли ты из головы выкинь. Никто тебе ничего не сделает, это я тебе обещаю.
Так, как, говоришь, их фамилии?
– А что вы им сделаете?
– Ты сейчас думай о себе, для тебя важно сообщить мне их фамилии, поверь мне.
– Но я не желаю им зла!
– А я хочу, чтобы зло было наказано! Мы с тобой должны доказать, что твой побег из части явился, как написано в законе, следствием стечения тяжелых обстоятельств. К таковым и относятся постоянные избиения, которым ты подвергался. В этом случае ты освобождаешься от уголовной ответственности, понимаешь? Как это сделать, это уже моя забота. Если же ты мне не назовешь фамилии твоих мучителей, получается, что ты сбежал просто так, без причины, и уже тебя надо будет судить. Ты этого хочешь?
– Нет, но… Может быть это наказание за то, что я Колю убил? – точно размышляя вслух, произнес Акимочкин.
– Час от часу не легче! – я хлопнул себя ладонью по коленке. – Да пойми ты, чудак человек, тебя оправдали, не виновен ты в его смерти!
– Но я-то сам себя не оправдал, – возразил парнишка. – Ведь я ж с детства хожу на охоту, знаю, как надо нести ружьё… Наверно, и мне пострадать надо…
И опять мне пришлось пустить в ход всё своё красноречие, чтобы убедить Акимочкина последовать моим советам.
– И главное ты подумай о своей матери. Если тебя посадят, кто о ней заботиться станет? Тем более ты сказал, что у нее здоровье не крепкое…
Паренек вынужден был признать мою правоту.
Некоторые офицеры части уже по нескольку раз заглядывали в кабинет, где который час я допрашивал беглого солдата. И, видимо, были удивлены тем, что опытный
следователь так долго возиться с делом, где всё предельно просто и ясно. Я не обращал внимания на любопытствующих, собираясь продолжать допрос столько, сколько сочту нужным. Вот только одно обстоятельство слегка удивило меня, отчего это подполковник Лаба ни разу не зашёл? Обычно он не упускал возможность поприсутствовать на допросе, а тут даже не заглянул. Впрочем, тайна поступков командира части меньше всего заботила меня сейчас.
Ещё раз, проинструктировав Акимочкина, как тому дальше себя вести, я позвал конвойного. Прощаясь, Акимочкин смотрел на меня с таким выражением доверия и благодарности в глазах, что я улыбнулся и по-отечески потрепал парнишку по стриженой голове. И сказал:
– Всё будет хорошо, только слушайся меня во всём и верь.
– Я буду слушаться, я вам верю, – впервые за всё время нашего разговора улыбнулся Акимочкин. – Спасибо вам за доброту.
…Подполковник Лаба, широко улыбаясь, шёл мне навстречу. – Ну, как, убедились?
– В чём?
– Ненормальный парнишка-то, верно? – Лаба хитро подмигнул мне словно сообщнику.
– Все мы в какой-то степени ненормальные, – ответил я, чем вызвал у командира части приступ почти безудержного веселья.
Вообще, подполковник видимо пребывал в отличном расположении духа, шутил, смеялся и совсем не спрашивал, чего удалось мне добиться от беглого солдата. Это тоже немного удивило меня.
Лаба самолично проводил меня до КПП, чего раньше никогда не делал, пожелал счастливого пути.
– Когда вас теперь ждать? – пожимая мне руку, спросил подполковник.
– На днях, – ответил я, чем опять вызвал весёлую улыбку на лице командира части.
Всю дорогу до прокуратуры я думал о том, как вызволить Акимочкина из беды, и кое-что надумал.
А на следующее утро я пришел в прокуратуру, имея в голове чёткий план действий. Я был уверен, что мне удастся помочь Акимочкину. Начать я собирался с того, что…
Мои размышления прервал телефонный звонок.
– Игорь Николаевич? – я тотчас узнал голос подполковника Лабы. – Доброе утро!
– Доброе, – этот звонок был для меня, надо признаться, неожидан.
– Игорь Николаевич, вот вы мне не верили, а я как в воду глядел!
– Это насчёт чего?
– Акимочкин-то наш что учудил, паршивец, – повесился!
– Что-о-о?
– Повесился! – весело повторил подполковник.