Юрий Ерошкин – Неразгаданная тайна Эдвина Друда (страница 2)
– Собаку поймать и закрасить!
Но то ли Ушастик оказался таким уж проворным и сметливым псом, то ли отряжённые для этого мероприятия солдаты не проявляли должного рвения, так или иначе собаку долго не могли изловить.
Недовольный нерасторопностью солдат, подполковник переложил ответственность за поимку животного на плечи своих офицеров. И вскоре один из них, лейтенант Ноздрихин, к огромному разочарованию солдатской братии, поймал-таки бедного Ушастика. И без вины виноватый пёс подвергся ещё более унизительной процедуре: его безжалостно остригли, оголив чуть ли не полспины. Ушастик сопротивлялся изо всех своих невеликих силенок, даже исхитрился тяпнуть за палец старшину Батько, но вырваться из крепких рук человека так и не смог. После столь болезненной экзекуции пёс полночи жалобно выл, а на утро убежал куда-то и целую неделю не появлялся на территории части. Но потом, видимо, простив людям их жестокость, всё же вернулся к родным пенатам, похудевший, ободранный. Однако ещё долго не подпускал он к себе людей, грозно рыча при их приближении…
Наверно, подполковник был ещё у КПП, когда я услышал его зычный, раздавшийся на всю округу голос, а спустя пару минут увидел и его самого, шедшего по направлению к штабу вместе с лейтенантом Ноздрихиным.
Офицеры, оживлённо разговаривая, направились к входу, где их уже поджидал, склонившись в полупоклоне и сладко улыбаясь, сержант Валетов.
– Да что ты мне мозги крутишь! – недовольно выговаривал Ноздрихину подполковник. – Повторяю: из твоей роты они были, из твоей! Уж за три-то месяца они мне приелись в глазах!
– Да не мои это, товарищ подполковник, не мои! – возражал, не слишком, впрочем, уверенно, лейтенант.
– Я что, врать тебе буду? Я всё ж подполковник! – с некоторым удивлением возразил Лаба и тотчас, увидев меня на балконе, расплылся в улыбке и загремел: – Игорю Николаевичу!
Уже через минуту он тряс мне руку и смотрел таким взглядом, словно ему было очень приятен мой визит в часть.
– Давненько, давненько не заглядывали к нам, – говорил Лаба, отирая большим клетчатым платком вспотевшую голову, шею. – В отпуске были, слышал?
– Был.
– А я вот всё никак, – он подошёл к стоявшему в углу кабинета холодильнику и достал бутылку минеральной. Разлив по стаканам шипевшую и пузырившуюся воду, он уселся за массивный письменный стол; я сел напротив него.
– Жара-то, а? Совсем доконала, проклятая! – подполковник залпом осушил стакан, с удовольствием отрыгнул и засмеялся. – Не слышно, когда попрохладнее-то будет?
– На этой неделе всё так же останется, – ответил я, маленькими глотками отпивая «колючую» воду.
Некоторое время мы молча, улыбаясь, смотрели друг на друга, точно не могли нарадоваться встрече. Однако радость эта была кажущейся. За лучезарной улыбкой подполковника, я уверен был, пряталось лёгкое беспокойство оттого, что дело Акимочкина поручили вести именно мне. Слишком уж в глазах подполковника, дотошный следователь я был! Как крот буду рыть, рыть и рыть. И – нарою! Тем более что это не так уж и сложно. А именно теперь это было бы совсем некстати. Подполковнику вот-вот должна была «упасть на погоны» очередная звездочка. Нет, она никуда, конечно, не денется, просто я своим расследованием могу отсрочить этот приятный для Лабы миг.
Я по опыту знал, что побег молодого, только принявшего присягу солдата, скорее всего, связан с так называемыми «неуставными отношениями» между военнослужащими, а попросту – с дедовщиной, процветавшей в части подполковника Лабы, да и не только в ней. Новостью это, конечно, ни для кого не являлось, в прокуратуре были об этом прекрасно осведомлены. Но, учитывая обширные связи Лабы в высоких армейских
кабинетах, подобного рода дела по большей части спускали на тормозах.
– Так что у вас тут стряслось, Иван Тимофеевич? Удалось выяснить, почему Акимочкин в бега подался, а?
Подполковника вопрос этот врасплох не застал, он, по-видимому, ждал его и заранее подготовил ответ, который меня несколько удивил.
– А я всё думаю, почему это он раньше не сбежал? – улыбаясь, сказал подполковник.
– То есть?
– А то и есть, дорогой мой Игорь Николаевич, что за Акимочкиным этим я давненько
наблюдал, беседовал с ним неоднократно и пришёл к печальному выводу, что у него тут, – подполковник повертел у виска толстым, как сарделька пальцем, – не все в порядке.
– Есть медицинское заключение? – осведомился я.
– Да какое там заключение, Игорь Николаевич, я вас умоляю! – засмеялся Лаба. – Если всем справки давать, служить бы некому было, вы ж знаете!
– Значит, медицинского заключения нет?
Подполковник лучезарно улыбнулся и развёл руки в стороны, отчего чуть не смахнул со стола стоявшую на краю небольшую лампу под зелёным стеклянным колпаком.
– Поверьте мне, Игорь Николаевич, Акимочкин – не-нор-маль-ный, – сказал он по слогам.
– Поверил бы, если бы вы, Иван Тимофеевич, были врачом… В какой кабинет вы меня определите сегодня?
– А сидите здесь, у меня вам удобней всего будет! – неожиданно предложил подполковник. Никогда прежде он не предоставлял мне свой кабинет. – У меня сегодня забот полон рот, так что рассиживаться некогда. Устраивайтесь на здоровье! А если что нужно, Валетов исполнит!
Я поблагодарил, хотя и был слегка удивлен таким щедрым вниманием со стороны подполковника.
Появление рядового Акимочкина произвело слегка комическое впечатление. Невысокий, щупленький парнишка был одет в гимнастерку, что называется, с чужого плеча, причем плеча могучего. Руками он поддерживал штаны, – носить ремень арестованным не полагалось. Ботинки на бедолаге, были тоже не по размеру, отчего при ходьбе он громко стучал каблуками, точно плохо подкованная лошадь подковами.
Он стоял передо мной безразлично-равнодушный и, повернув голову, смотрел через открытое окно куда-то вдаль. Там, за окном, убегая в высокое голубое небо, стояли стройные сосны, смеялось и манило лето…
Я отпустил ефрейтора, приконвоировавшего арестованного солдата, разрешил Акимочкину присесть. Выполнив кое-какие формальности процессуального характера, а именно: записав в протокол фамилию, имя, отчество арестованного, число, год и место его рождения, место жительства и т.п., спросил:
– Ты хоть понимаешь, что тебе грозит?
– Понимаю, – тихо ответил Акимочкин, по-прежнему глядя в окно.
– И – что?
– Тюрьма, – ответ паренька был столь же безразличен, как и его взгляд, которым он скользнул по моему лицу. Казалось, он не очень-то интересовался своей дальнейшей судьбой: что будет, то и будет. Даже когда я сообщил ему, на сколько лет может «потянуть» его самоволка, ни один мускул на измождённом чуть смуглом лице Акимочкина не дрогнул.
Такое поведение подследственного слегка удивило. Обычно солдаты, оказавшиеся в подобном положении, всеми силами стремились доказать, что побег их был мерой вынужденной, иначе «деды» могли их изувечить или даже убить. Акимочкин никого
ни в чем не винил, никаких объяснений своему поступку не давал. Сказал только, что ему очень нужно было попасть домой.
– Но ведь дома ты, насколько я знаю, так и не появился?
– Я неподалеку был.
– Почему?
– Так нужно.
И как я не старался, кроме этого «так нужно» ничего более от солдатика добиться не мог. Акимочкин замкнулся в себе и на контакт не шёл.
Я не привык пасовать перед трудностями. Наоборот, наличие их подстёгивало меня. Как это, я, уже достаточно опытный следователь и не «расколю» пацана!
– Значит, ты просил у командира отпуск?
Акимочкин кивнул стриженой головой.
– Зачем?
– Нужно было…
Странно, но упрямство этого щупленького паренька не вызывало у меня обычного в таких случаях раздражения. Более того, мне даже немного стало жаль его, захотелось понять, что твориться у этого мальчика в душе, спрятанной за гимнастеркой с чужого плеча.
Отложив протокол допроса, я подсел поближе к парнишке и, превратившись из грозного следователя в доброго старшего товарища, повёл с ним задушевную беседу. Потихоньку, слово за слово, паренька удалось разговорить.
– Значит, ты сбежал потому, что тебе нужно было повидать друга, так?
– Ну, да, так.
– И отпуск просил поэтому?
– Да.
Смеётся он, что ли? – подумал я, глядя в ясные серые глаза паренька. Ему захотелось повидать друга. Не получив отпуск, он убегает из расположения части… Может быть прав подполковник, этот Акимочкин и вправду ненормальный?
– Но ты ж всё-таки не на курорте загораешь, а в армии служишь. Отсюда нельзя уйти, когда захочешь. Твой друг что, не мог сам к тебе приехать, если вам так необходимо повидаться было?
– Конечно, не мог! – с некоторым удивлением ответил Акимочкин.
– Почему?
– Он же умер…
– То есть… Так ты на похороны что ли собирался?
– Нет, его ещё в прошлом году похоронили…
Ненормальный, я почти уже не сомневался в этом, тут надо экспертизу назначать и определять его в стационар на лечение. И прекращать дело!
Словно угадав, о чём я сейчас подумал, Акимочкин грустно сказал: