Юрий Ерошкин – библиотекарь (страница 3)

Смагин, хотя его и мутило от одной только мысли о марксизме-ленинизме, согласился. В конце концов, подумал он, деньги отменят только ещё при коммунизме, а пока, при развитом социализме они явно не помешают.

Кандидатуру Смагина П.Б. утвердили в соответствующих инстанциях, и он стал сотрудником весьма серьёзного в Советском Союзе учреждения.

Смагина определили в отдел по истории КПСС. Имелось местечко и в соседнем (по расположению на этаже) отделе, где занимались уже откровенной ерундой – научным коммунизмом. Смагин категорически отказался от такой чести, лучше уж история КПСС. И без того все деятели этого института, грубо говоря, сопли жевали, а уж заниматься «научным» коммунизмом – слуга покорный! Интересно, как можно «научно» обосновывать (или чем они там занимались?) то, чего нет и, как не трудно было догадаться, никогда не будет?

Настоящей мыслью в институте, как и прежде на философском факультете университета, и не пахло. Да и откуда же ей взяться, учитывая само название института? Впрочем, Смагина это нисколько не удивило. Такие же, как и в университете, шаблоны, переходящие в лозунги, только иного масштаба. Правоверных марксистов-ленинцев в институте было немного, во всяком случае, за время своей… ладно, будем говорить «работы» в его стенах, Смагин таковых встречал немного. Конечно, на общих собраниях отдела или института все кидали ритуальные лозунги, превозносили единственно верное учение. Однако, когда эти ритуальные танцы заканчивались, люди занимались своими делами. В институте была приличная библиотека и отнюдь не работы Маркса или Ленина требовали к выдаче заходившие в неё.

Однако были, особенно кое-кто из когорты старых и очень старых сотрудников института те, кто всё ещё свято верил, что у самого передового учения альтернативы нет и быть не может. Ведь учение Маркса всесильно, потому что верно. Это же ясно. Но, к досаде этих правоверных, не все сотрудники это чётко сознавали. Порой они вели между собой жаркие споры на темы, которые молодых их коллег совершенно не интересовали. Разве что, если какой-то молодой и ещё не остепенившийся сотрудник не варганил кандидатскую или докторскую.

Однажды в руки Смагина попало письмо некоего гражданина Буквинова, именно так он себя назвал: гражданин. Оно было как бы ответом на статью, напечатанную в журнале «Вопросы истории КПСС» за авторством Эдуарда Гартвига, начальника отдела, где числился Смагин, давно обрусевшего прибалтийского немца. В этой проходной ничем не примечательной статейке Эдуард Карлович вновь с восторгом отзывался о единственно верном учении. И вот гражданин Буквинов, каким-то образом ознакомившийся с этой статейкой, просил автора «указать хоть одну запятую, которая украсила бы бандитское учение Маркса» (слово «бандитское» было жирно подчёркнуто). Далее гражданин Буквинов сообщал: «Я родился в 1923 году в семье колхозника Смоленской области, на фронте был дважды тяжело ранен, отняли правую ногу. После войны работал фельдшером на медицинском пункте, жил впроголодь, как и все. Но и выйдя на скудную пенсию, не сидел без дела. Всю жизнь прожил при движении к «светлому будущему» коммунизма, призрак которого с 1848 года будто бы бродит по всему миру. Считаю, что с 1917 года нами правили ослы с билетами коммунистов в кармане. Вели к этому мифическому коммунизму через горы трупов. И к чему привели? Как это ваше «единственно верное учение» можно совместить с тем, что я видел и пережил?»

Передавая это письмо Смагину, Эдуард Карлович посетовал, что вот, мол, наши плоды просвещения так сказать, что простые люди так ничего и не поняли, однако позволяют себе критиковать!

Этот человек, возразил Эдуарду Карловичу Смагин, просто хочет понять, что это учение дало, как вы сказали, простым людям. Таким как он, гражданин Буквинов, например.

– Уж вы-то, Павел Борисович, должны понимать, – с некоторым раздражением заметил Гартвиг.

– Допустим, я это понимаю, даже очень хорошо понимаю. А вот гражданин Буквинов – нет. Что же ему-то делать?

Смагин чувствовал, что не надо бы ему вовлекаться в этот бесполезный разговор, но ничего уже поделать с собой не мог, его так и тянуло «щёлкнуть по носу» этого упёртого марксиста Эдуарда Карловича Гартвига. Находившиеся в это время в комнате коллеги его притихли, предвкушая интересное зрелище.

– Жаль, Павел Борисович, что приходится и вам, как… э… товарищу Буквинову объяснять, что такое учение Маркса. Я бы сказал, что оно сродни математике, поскольку строго опирается на законы природы, такие как единство противоположностей, переход количественных изменений в качественные и, наоборот, в форме скачка и отрицания отрицания. Что касается основного положения учения, то оно заключается в необходимости перед началом общемировой социалистической революции наличие высокой степени развития мировых производительных сил и на основе этого возможность обеспечить всем членам общества путём общественного производства не только вполне достаточные, но и с каждым днём всё улучшающиеся материальные условия существования.

– Простите великодушно, Эдуард Карлович, но мне тут не совсем ясно. Если как вы говорите, точнее, как утверждает товарищ Маркс, будет обеспечена всем членам общества не только достаточные, но и улучшающиеся с каждым днём материальные условия существования, так зачем же нужна революция? Чтобы ухудшить условия своего существования? Вы же знаете, что лучшее, враг хорошего. Или я что-то недопонимаю?

Эдуард Карлович сурово взглянул на своего подчинённого (впрочем, в институте в ходу было обращение «коллега»)

– Очень жаль, Павел Борисович, что вы этого не понимаете, – посетовал Гартвиг.

– Так объясните, сделайте милость, – попросил не без ехидства в голосе Смагин. – Я чутко вас слушаю.

– Так вот, коллега, по Марксу социалистическая революция возможна лишь как революция общемировая и лишь тогда настанет, так сказать, её час, когда буржуазный мировой строй перестанет быть прогрессивным. То есть, когда экономика буржуазного мира придёт к застою. Когда это произойдёт? Тогда, когда монополии полностью вытеснят конкуренцию, являющуюся единственным двигателем прогресса в условия товарного производства.

– Простите, Эдуард Карлович, но я опять не понимаю кое-чего, – Смагину надоели эти словесные выверты упёртого марксиста. – Если монополии, как вы изволили выразиться, вытеснят конкуренцию, которая, опять же, как вы и Маркс утверждаете, является единственным двигателем прогресса, то в таком случае неминуемо наступит регресс или стагнация. Так кто же и как будет оживлять экономику после социалистической революции, если ликвидируете конкуренцию?

– Если вы, уважаемый коллега, следите за событиями в мире, то не можете не знать, что и в Америке, и в Азии, и в Европе страны объединяются в экономические сообщества. Зачем? Чтобы продлить своё капиталистическое существование. Но вместе с объединением и регулированием объёмов производства и уровня цен они сужают сферу действия конкуренции между товаропроизводителями, что ведёт экономику мира к застою. К этому застою мир придёт после полного освоения рынков Индии, Китая, других развивающихся стран. После чего и наступит конец экономической экспансии, конец буржуазному строю.

Смагину, уныло слушавшего скучные разглагольствования упёртого марксиста, не по себе стало. Зачем он затеял этот разговор? Чтобы доказать Эдуарду Карловичу, что он всю свою жизнь занимался ерундой под названием марксизм-ленинизм? Во-первых, этому упёртому Гартвигу ничего доказать невозможно, он слышит только себя и себе подобных. А, во-вторых, что в этом проку? Весь азарт Смагина вышел, словно воздух из резиновой игрушки, из которой выдернули затычку. Однако последнее слово Смагин всё-таки оставил за собой, хотя и шуточное.

– Эдуард Карлович, вы позволите мне сегодня уйти немного раньше. Хочу успеть на Измайловский рынок пока буржуазные монополии и его не освоили.

Ещё три-четыре года назад такая шуточка дорого обошлась бы Смагину. Но нынче была перестройка в разгаре. Или в угаре?

6

Смагин и сам не понимал, почему он так настырно стремится увидеть Надю? Казалось, будто кто-то нарочно подталкивал его к этим поискам, как только желание продолжить их хоть чуть-чуть начинало ослабевать. И это было тоже странно и непонятно. Ну, допустим, увидит он Надю и что дальше? Зачем ему это? Смагин не мог ответить ни на один из этих вопросов, знал только, что найти Надю всё-таки необходимо, иначе душа изведётся. Он знал за собой эту особенность (причуду?) ещё с детства. Если что-то он намечал для себя, какую-то цель даже самую ненужную на первый взгляд: что-то увидеть, узнать, сделать, он не успокаивался до тех пор, пока не доводил дело до логического конца.

Теперь у него оставался только один шанс найти Надю, через выход на её маму. Как, бишь, её… э… э… Людмила… нет, Лидия или, кажется, Лариса… Хорошенькое начало поисков, он не мог вспомнить, как зовут ту, в чью квартиру он намеривался прийти. Да и знал ли это когда-то вообще? Вроде бы имя её начиналось на букву «Л», если Смагин ничего не путал. Может, Любовь? Нет, не вспоминалось. А уж про отчество этой Ларисы, Любови или Лидии и говорить было нечего. Об отце Нади Смагин слышал что-то неопределённое, он то ли бросил их, когда Надя была ещё крошечной, то ли умер совсем молодым.