Юрий Ерошкин – библиотекарь (страница 2)

Я научилась просто, мудро жить:

Смотреть на небо и молиться Богу…

– А ведь это и есть счастье, уважаемые мои коллеги! – сказала с умильной улыбкой. – Другого не бывает и быть просто не может! Смотреть на небо и молиться Богу… Важно нам всем это понять как можно раньше.

Помолчали.

– А вы верующая, Эльвира Аркадьевна? – спросила вдруг Танечка и, кажется, сама испугалась своего вопроса.

Тонкие крылья орлиного носа Веры Матвеевны затрепетали, она поставила на столик чашку и вопрошающе посмотрела на заведующую библиотекой, словно хотела сказать, что вот, мол, какая нынче бесцеремонная молодёжь пошла.

– Да, я крещёная и верую так, как я это понимаю, – ничуть не смутившись от предложенного ей вопроса, ответила Эльвира Аркадьевна.

– Но ведь вы же партийная были? – видя, что её не корят за вопрос, осмелела Танечка.

– Почему была? Я свой партбилет не рвала на части и не сжигала как некоторые известные люди, – с достоинством ответила Эльвира Аркадьевна. – Это часть моей жизни и я от неё не отрекаюсь.

– Но как же так? – не переставала удивляться Танечка. – Вы и верующая, и партийная… чудно как-то.

– А вот так, милая, так мы жили.

– Чудно, – вновь повторила Танечка и, немного помолчав, без всякой связи и предыдущим разговором заявила неожиданно: – У нас в школе был один мальчик,

который назвал Гоголя «навигатором миргородской лужи», представляете?

– Видимо он просто пожелал поиграть словами, – вступила в разговор Вера Матвеевна. – Хотел соригинальничать и сам того, видимо, не понял, что получилось-то у него довольно неплохо. Знаете, Танечка, это ведь большая честь, быть навигатором чего-либо, пусть даже миргородской лужи. Но именно навигатором, а не поросёнком, для которого плескаться в луже уже счастье.

– Хорошо это вы сказали, Вера Матвеевна, – улыбнулась Эльвира Аркадьевна. – Навигатором, а не поросёнком… хорошо! А что это наш единственный мужчина в коллективе всё молчит, а Павел Борисович?

Смагин улыбнулся, хотел было ответить, да не успел. Остановил его возглас Танечки:

– Уже без пяти, через пять минут открываемся! – и все оглянулись на большие круглые часы, висевшие над входом в читальный зал. И хотя – это было видно из окна, – народ у дверей библиотеки не толпился в нетерпении, все поспешили занять свои рабочие места, отрядив Танечку помыть чашки и прибрать со столика.

В остальное время этого пригожего майского дня ничего необычного не происходило. Приходили читатели, уносили с собой заказанные книг, иные располагались в читальном зале. Листали книги, делали выписки из них.

Смагин задержался в библиотеки ещё и потому, что не успел осмотреть некоторые книги, которые были предназначены к очередной продаже. Дело это горящим не было, Эльвира Аркадьевна не настаивала на скорейшем его завершении, но Смагин посчитал, что не стоит откладывать на завтра то, что можно доделать сегодня. Эльвира Аркадьевна не возражала.

Пока запал не иссяк, Смагину работалось в охотку. Аккуратно срезал бритвой «Нева» «кармашки», приклеенные на внутренней стороне обложки в которые вкладывался формуляр, подклеивал странички. Однако вскоре эта нудная, однообразная процедура изрядно поднадоела. Глядя на ещё требующие просмотра стопки книг и журналов, Смагин понял, что силы он свои явно переоценил, не управится он сегодня с тем, что наметил к исполнению. Да и лень вдруг накатила. Задор, с которым он принялся за работу, иссяк. Смагин поднял глаза на большие круглые часы, висевшие над входом в читальный зал, они показывали четверть двенадцатого. Домой? Ну а что тут высиживать-то? Руки отказывались копошиться в хрупких, порой ломких пожелтевших страницах книг, пахнувших пылью. Но ведь дома его никто не ждал, Смагин жил один, жил недалеко от библиотеки на Измайловском бульваре возле школы, в которой некогда учился. Нынче школа была преобразована то ли в гимназию, то ли в колледж, Смагин толком не знал, не интересовался

В этом небольшом в три этажа доме, строенным ещё в первые послевоенные годы жили его бабушка с дедом, а Смагин школьником бегал к ним на большой переменке съесть булочку и выпить стакан молока. Дед Смагина давно умер, бабка, незадолго до своей смерти, прописала уже повзрослевшего внука на свою жилплощадь в качестве опекуна. А вскоре прошёл слух, что дом этот будут сносить, как и другие подобные дома, стоявшие вдоль бульвара, предоставляя прописанным в них жильцам новые благоустроенные квартиры. Соседи Смагина переехали на новой место жительства одними из первых, переселять Смагина районные власти пока не спешили. Возможно потому, что жил он холостяком и ничего от всяческих жилкомиссий не требовал.

И всё-таки пора было домой идти, не коротать же ночь в библиотеке. Здесь и прилечь было не на что. Решил: ровно в двенадцать пойду, а пока выпью чая. Приготовил, выпил, собрался и когда на больших круглых часах стрелки сошлись на цифре двенадцать, встал и направился к выходу.

Так невзрачно окончился четвёртый день с того момента, как Смагину приснилась его первая любовь Надя Овсянникова. И ничего не произошло. А что, собственно, должно было произойти? Чего он ожидал? Что Надя вдруг появится в библиотеке? Зачем ей это? Да и не знает она, что он здесь работает. Об этом, кажется, вообще никто из его знакомых не знает. Но вот желание увидеть Надю вспыхнуло в нём с необычайной силой. Хоть мельком, хоть одним глазком, но увидеть.

4

После окончания школы, отработав почти год на электроламповом заводе, Смагин ушёл в армию. А дембельнувшись, поступил в Московский университет на философский факультет. Он давно увлекался философией, в квартире Смагиных имелись редкие в эпоху совершенствования развитого социализма книги Шопенгауэра, Гегеля, труды Платона, Чаадаева многих других философов. Смагин зачитывался ими, много думал о прочитанном. Делать философию профессией в стране, где господствует марксистско-ленинский взгляд на всё, в том числе и на философию, по меньшей мере, неразумно. Но отговорить сына от решения поступать на философский факультет родители не смогли. Впрочем, особенно и не стремились. Человеку, как они посчитали, нужно самому понять, что в жизни он делает не так для того, чтобы в дальнейшем избежать ошибок. Или хотя бы постараться их избежать.

Почему Смагин столь упёрто стремился учиться именно на философском факультете, для себя он объяснил просто, хотя и высокопарно: он любил мысль. Однако на факультете к его разочарованию, мыслью и не пахло. Шаблоны, переходящие в лозунги и более ничего. Смагин понял это довольно скоро. Но всё-таки пять курсов окончил и довольно успешно. Но что его ожидало дальше? О работе по специальности и говорить было смешно. Кто-нибудь когда-нибудь видел объявление в газете или хоть бы даже на фонарном столбе, что такой-то организации требуется философ? Для смеха это абсурдное объявление можно было дополнить такими словами: можно без опыта работы, оплата сдельная.

Была у Смагина возможность, впрочем, скорее гипотетическая, преподавать на своём же факультете. Но он от этого категорически отказался. Зачем? Взращивать новые поколения таких же, как он любящих или якобы любящих мысль людей, которые покатят это колесо дальше?

Можно было попробовать найти местечко на других факультетах или даже в других институтах и преподавать там диамат, истмат, так называемый научный коммунизм. Но и это Смагина не соблазняло. Как смеялись на факультете, научный коммунизм мы изучаем, а ненаучный строим. В студенческие годы до Смагина доходили слухи о намерении создать самостоятельный факультет научного коммунизма, отдельно от философского. К счастью, эта дремучая идея не нашла своего реального воплощения.

5

Казалось, ещё совсем недавно, каких-нибудь несколько лет назад, когда Михаил Сергеевич Горбачёв на встрече с народом на заводе или фабрике, заинтересованно вопрошал, легла ли перестройка на душу? – Павел Борисович Смагин работал в Институте марксизма-ленинизма. Если, конечно, ежедневное нахождение в стенах этого заведения можно было назвать серьёзным словом «работа». Оказался он там по чистой случайности (счастливой? – впрочем, может быть до некоторой степени и счастливой). Знакомый по философскому факультету МГУ, с которым Смагин никогда в приятелях не ходил, вдруг позвонил ему однажды под вечер и спросил:

– Слышал, ты ищешь работу?

– Я тоже слышал, – вздохнул Смагин. – А что?

– Могу тебя порекомендовать в Институт марксизма-ленинизма.

И далее, даже не сказав о том, каков будет круг обязанностей Смагина в случае его согласия и утверждения его кандидатуры людьми, от которых это зависит, упомянул как более важное и существенное те блага, коими будет осыпан Смагин, если всё пройдёт гладко. Хорошая зарплата, премии, продуктовые заказы, где дефицит на дефиците и всякие иные преимущества. Например, возможность защититься, получить степень. А это уже существенная прибавка к зарплате. Конечно, это пока всё лишь в перспективе, но радует, что она, эта перспектива, хотя бы маячит впереди.

Смагин, нацелившийся уже на преподавание диамата в одном из московских институтов, (иного ему не предлагали) раздумывал недолго. Дольше ломал голову над тем, почему такое предложение поступило именно ему, Смагину? Но это так и осталось для него загадкой, которую он так никогда и не смог разгадать.