Юрий Ерошкин – библиотекарь (страница 1)
Юрий Ерошкин
библиотекарь
Библиотекарь
1
В десять часов вечера библиотека закрывалась. За весь день лишь один человек, по виду командировочный, заглянул под её своды. Посидел часок в читальном зале, полистал журнальчик, коротая, по всей видимости, время до отхода поезда, и ушёл. И всё. А вот в прежние времена…
Павел Борисович Смагин тех прежних времён не застал, работал он в библиотеке без году неделя, но слышал о них из уст бессменной на протяжении последних тридцати лет заведующей библиотекой Эльвиры Аркадьевны Макаркиной, человеком интеллигентным, ранимым и отзывчивым.
Эльвира Аркадьевна, как и положено капитану терпящего бедствие корабля – а библиотеки в последнее десятилетие уходящего двадцатого века напоминали именно тонущий корабль, – всегда уходила со своего рабочего места последней, но нынче из-за болезни единственной внучки оставила свой пост многим ранее.
Ничего серьезного у внучки Эльвиры Аркадьевны не наблюдалось, обычная простуда, невысокая температура, но для мнительных бабушек и дедушек любой чих ребёнка нагоняет настоящий страх, порождает сомнение в компетенции участковых врачей: так ли уж всё благополучно с ребёнком, как они пытаются представить?
Ровно в десять библиотеку покинула и пунктуальная Вера Матвеевна Стукалова, высохшая как тарань старая дева. Ещё один член этого небольшого коллектива девятнадцатилетняя Танечка Разумнова, весёлая, круглолицая девушка, студентка-вечерница Института культуры, усвистела с работы в шесть часов, спешила на занятия. Хотя на занятия ли? Смагин случайно заметил через окно читального зала, что Танечку поджидал неподалёку от библиотеки рослый молодой человек, при встрече они жарко обнялись, поцеловались и тотчас побежали куда-то в противоположенную сторону от метро, а значит и от занятий в институте. Впрочем, в их возрасте да ещё в расцветающем мае им были интереснее, разумеется, совсем иные занятия.
Наконец Смагин остался в библиотеке один. Закрыл двери, потушил верхний свет и вернулся в полумрак читального зала, скупо освещённый настольной лампой, спрятанной под голубым абажуром. Лампа стояла между книжными стеллажами и с улицы была не видна.
2
Всё началось с того, что Смагину приснился сон. Ну, приснился и приснился, сны всем сняться. Или почти всем. Иные помнятся какое-то время, даже подталкивают к размышлению. Другие исчезают из памяти со скоростью метеора, лишь только глаза продерёшь.
В тот раз Смагину, как и пушкинской Татьяне Лариной, снилось «будто бы она; Идёт по снеговой поляне; Печальной мглой окружена». Смагин будто бы тоже шагал по заснеженной поляне рядом с девушкой, Надей Овсянниковой, той самой, в которую был безнадёжно влюблен ещё в школе. Смагин никак не решался заговорить с нею, порой даже стеснялся взглянуть на Надю. И вот теперь ему приснилось, что они наконец-то вместе.
Они шли рядом, по снеговой поляне, о чём-то мирно разговаривали. Они не смотрели друг на друга, но Смагин твёрдо знал, что рядом точно она, Надя Овсянникова!
Потом вдруг ему стало казаться, что это вовсе не Надя… Он боялся взглянуть на неё, и внутри у него всё почему-то леденело…
«И вдруг сугроб зашевелился; И кто ж из-под него явился?».
Нет, никто ужасный пред Смагиным не предстал, и он решился спросить:
– Скажи, ведь ты Надя Овсянникова, да?
Ответа он не получил и почему-то обеспокоился.
Сон, приснившейся Татьяне Лариной, ввёл её «в смущение; Не зная, как его понять; Мечтанья страшного значенья». Татьяна хочет узнать, что означает приснившаяся ей снеговая поляна, мрак, коим она была окружена, и сугроб, из которого вылезал большой взъерошенный медведь, протянувший ей лапу с острыми когтями. «Дней несколько она потом; Всё беспокоилась о том».
Приснившийся Смагину сон, отчасти тоже поверг его, в смущенье. Он не мог забыть его, отмахнуться и злился на себя за это. И тут совсем вроде бы некстати безукоризненная память его напомнила о когда-то давным-давно обнаруженной в старинном соннике так называемую таблицу «лунных дней». Смагин отчего-то запомнил эту таблицу, словно заучивал её в своё время, как таблицу умножения в школе, наизусть для неизвестно каких надобностей. Иной раз более серьёзные вещи уплывали из памяти, а тут какая-то «лунная таблица» А вот, поди ж ты, запомнил! И вспомянулось, что, как было написано в таблице, в первый день луны сны бывают счастливые, во второй – сон не исполняется, в шестой нужно хранить в тайне всё виденное. Ну и – так далее. Но Смагину сон приснился, как он чётко просчитал, на одиннадцатый день луны. Из чего следовало, что всё исполнится на четвёртый день…
Но что исполнится-то? Мечты об исполнения каких-то жгучих желаний Смагин за собой не числил. Так, ерунда всякая. Ну, чтобы зарплату, наконец, выдали, пусть бы и не всю. Хотя ерунда ли это?
Зарплату не платили уже третий месяц, но кого нынче этим удивишь-то? Градообразующие заводы, крупные оборонные НИИ чуть ли не в руинах лежали, а тут каким-то библиотечным работника вынь да положи зарплату, да ещё премию приплюсуй! Так что ли?
Голь на выдумки, как известно хитра. И ещё: спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Вооружившись этими лозунгами, Эльвира Аркадьевна, Вера Матвеевна. Смагин и Танечка принялись действовать: под лежачий-то камень вода не течёт. В читальном зале библиотеки была недурная фонотека, имелось и множество грампластинок, на которых были записаны голоса великих советских артистов, которые читали произведения классиков мировой литературы. Нельзя сказать, что их теперь слушали взахлёб, однако студенты или школьники, которым читать было лень, заходили, слушали за умеренную плату, идущую в хлипкий бюджет библиотеки из карманов юнцов, точнее их родителей.
Власть предержащими было теперь законодательно разрешено брать плату и за выдачу книг, при условии, конечно, что книга выдавалась на руки на определённый срок, который был указан в формуляре. В читальном же зале можно было читать или делать выписки из специальной литературы, скажем, из словарей или энциклопедий совершенно бесплатно.
Ещё одной статьёй дохода (хотя назвать это доходом язык не поворачивался!) было взимание пени за просрочку возврата книг. Коллекторами приходили к нарушителям порядка поочерёдно и Вера Матвеевна и Смагин и Танечка. И даже заведующая библиотекой Эльвира Аркадьевна добровольно возложила на себя это нелёгкое бремя.
Особенно тяжко было взимать эти проклятые пени с пожилых одиноких людей, по болезни ли, по старческой ли забывчивости, по другим каким-либо причинам пропускавшие срок сдачи книг, указанный в формуляре. Невыносимо было смотреть, как они чуть ли не сквозь слёзы отсчитывали дрожащими руками из своей и без того скудной пенсии деньги, сердце кровью обливалось. Смагин нередко с комком в горле уходил, нет, убегал из квартиры бедного должника, а в качестве штрафа вносил свои деньги. Также поступали его коллеги, Эльвира Аркадьевна, Вера Матвеевна, ещё плотнее при этом сжимая свои и без того тонкие губы. И даже хохотушка Танечка всегда после «коллекторских» прогулок возвращалась хмурая, расстроенная и тоже вносила в бюджет библиотеки, выданные ей папой и мамой деньги якобы от задолжавших любителей чтения.
Разрешено было библиотекам продавать книги, избавляться от ненужных или ветхих книг по своему усмотрению. И полетели в воображаемую печь труды классиков марксизма-ленинизма, изданные на отличной бумаге, материалы многочисленных партсъездов. Впрочем, по паре экземпляров этих «трудов» всё же решили оставить: мало ли кому вдруг понадобятся.
Хорошо продавались подшивки «Роман-газеты», журналов «Новый мир», «Наш современник», «Наука и жизнь», «Вокруг света», «Техника молодёжи» … На вырученные таким образом деньги покупали пользовавшиеся нынче особым спросом любовные романы, в том числе и книги Франсуазы Саган, но главное – были закуплены детективы, чьи авторы прежде или не публиковались вообще или почти не публиковали в стране: Дюрренматт, Чейз, Макдональд, Мале, Стаут, Чандлер… Благодаря этим авторам и многим другим библиотека хоть как-то стала сводить концы с концами.
3
Четыре дня пролетели незаметно. Нельзя сказать, что Смагин совсем забыл о своём сне, просто он не заострял на нём внимания. Тем более что в эти дни сотрудникам библиотеки выдали зарплату. Не всю, правда, только за один месяц, но всё-таки. Да и сама библиотека неожиданно хорошо сработала в плане продажи книг. Ушли в чужие руки сочинения Лескова, Помяловского, Вельтмана… Эльвире Аркадьевне тяжело было расставаться с этими книгами, но нужда заставила.
Тот день, четвёртый день после того, как Смагину приснилась Надя Овсянникова, начался как обычно. На работу все пришли к десяти часам, за час до открытия библиотеки. Опоздала лишь Танечка, но это тоже было делом обычным. Приготовились к открытию, протёрли пыль со стеллажей, полили цветы: на каменных широких подоконниках стояли горшочки, оплетённые пластмассовой сеточкой с бледно-розовыми и нежно-фиолетовыми фиалками, голубой гортензией, алыми звёздочками «декабриста», почему-то вздумавшего цвести даже в середине мая! Уборщицу нанимать библиотека возможности не имела, не по карману было. Всё делали сами.
Тоже по доброй традиции, у истоков которой стояла заведующая библиотекой Эльвира Аркадьевна, сели чаёвничать. За чаем, к которому вскладчину покупались конфеты, печенья или вафли (нынче с продуктами стало легко, были б деньги), говорили о том, о сём, но чаще, конечно, о литературе. Иной раз Эльвира Аркадьевна под настроение читала стихи своей любимой Анны Ахматовой. Вот и теперь процитировала: