Юрий Ерошкин – библиотекарь (страница 5)
Да, чудны дела Твои, Господи!
Всё-таки мысль о том, что Надя была в него влюблена, приятно согревала душу. А что если огонёк этой любви и через столько лет ещё не погас, ведь первая любовь она на всю жизнь, она не забывается. И потому Смагину ещё острее возжелалось увидеться с Надей. И всё равно было, имеется ли у неё муж по фамилии Вонзилкин или Хохлович! Главное – увидится, посмотреть в глаза друг другу и тогда всё станет ясно. Вонзилкин либо Хохлович главный мужчина в её жизни или же он, Павел Смагин?
Была уже глубокая ночь, когда Смагин покинул библиотеку. Шёл не спеша, под подошвами ботинок мягко похрустывали песчаные дорожки бульвара, в окнах домов, стоявших по обеим его сторонам лишь кое-где в верхних этажах, горел неяркий свет, отчего темень у их подножья казалась ещё гуще. Только под козырьком входа в 125 отделение милиции светили два фонаря. Дальше шла территория школы, огороженная полуразрушенным деревянным забором, пики которого были насажены на кирпичную основу. Сама школа, стоявшая в глубине нынче дочиста обглоданного сада, прежде дышавшего сиренью, да так, что когда по весне в душных классах открывали окна, не только у школьников, но и у седовласых преподавателей кружились головы.
Здание школы огнями не было увенчано, но всё-таки можно было и в окутавшей его тьме различить слабо белевший портик с балюстрадой, в центре которого были встроены большие круглой формы часы. И вдруг (или не вдруг?) Смагину отчётливо припомнилось, как когда-то стоял он на пятачке перед школой в компании ребят и украдкой бросал взволнованные взгляды на идущую от бульвара дорогу, пролегавшую через центральные ворота к школе, по ней всегда ходила Надя Овсянникова. Жила она в пятиэтажке, спрятанной за спины двух высоток, стражниками стоявших по обеим сторонам магазина «Сантехника».
Напрасно он обманывал сам себя, говоря, что давным-давно забыл думать о Наде, не так это было, конечно, далеко не так. Но и сказать, что думал о ней непрестанно, значило тоже погрешить против истины. Однако, когда слышал фамилию Овсянников или тем более имя Надя, имя «удивительное и что самое главное – редкое», память его невольно отлетала к его первой школьной любви. С годами он понял, что ничего между ними и быть не могло, свыкся с этой мыслью. «Коль нет цветов среди зимы, то и грустить о них не надо». Забыть надо её, забыть. Но попробуй забыть свою первую любовь, есть ли такие, кто это смог бы? И ещё этот сон, в котором он шёл вместе с Надей, разговаривал с ней…
Потихоньку начинало светать, июньские ночи короткие. Спать Смагину не хотелось. Может и вовсе не ложиться, а сразу рвануть в Медведково, мысль такая возникла вдруг. А потом что, квёлым ходить весь остаток дня? Да и разве получиться так сразу, с наскока встретить Надю? Тут не раз и не два придётся мотаться в это Медведково, если уж он так хочет увидеться с Надей. Но к чему он это всё затеял-то, вроде как на попятный пошёл Смагин. Живёт себе Надя и живёт. О нём и думать забыла, если вообще когда-то думала. Наверняка муж у неё, дети, такую красавицу мужики в одиночестве не оставят. Нет, не нужное он затеял, ни к чему это всё, решил Смагин и, допив чай, улёгся в кровать. Не станет он её разыскивать. И едва голова его коснулась подушки, заснул мгновенно.
8
По давно заведённой традиции за час до открытия библиотеки Эльвира Аркадьевна, Вера Матвеевна, Танечка Разумнова и Смагин сошлись за чайным столиком. Эльвира Аркадьевна принесла испеченный собственноручно пирог с клубничным вареньем, безумно вкусный, как с полным ртом проговорила Танечка. И Вера Матвеевна не находила слов, чтобы по достоинству оценить кулинарные способности своей начальницы. Угощение Эльвиры Аркадьевны не остались не отмеченными и всегда сдержанным на восторги Смагиным, который ограничился одним словом – превосходно.
Чаепитие, опять же, как обычно сопровождала неспешная беседа. На сей раз Эльвира Аркадьевна делилась своими давними впечатлениями о Льве Николаевиче Толстом.
– Страшно подумать, – говорила она, – что есть люди, которые читают Толстого лишь потому только, что он классик, а культурный человек классиков должен читать. Помните, в воспоминаниях Александра Куприна некая дама, следуя моде, демонстрировала своё «восхищение» Толстым и при этом называла его произведения так: «Военный мир», «Детство отрока» …
«О том, как я видел Толстого на пароходе «Св. Николай» – так озаглавлен купринский очерк. О том, как я видел, – и больше ничего! Кто ещё так смог выразить свою любовь к нему?!
О Толстом нельзя говорить обыденно, – продолжала Эльвира Аркадьевна, – нужно обязательно как-то неожиданно, если хотите, следя лишь за тем, чтобы оригинальность не сделалась самоцелью. А как читать его – я объяснять не берусь, просто не смогу этого сделать. Знаю только, что пребудет в веках толстовское слово, пребудет до тех пор, пока в человеке останется человеческое, и будут читать его ради постижения и обновления, ради наслаждения и удовольствия, ради веры, любви, возвышенных чувств и стремлений.
– Я начала его читать с «Детства». И книга сразу захватила, заворожила. Заиграло тёплое, ласковое море детских впечатлений, бесконечных перемен настроения, воскресив чувство свежести и непосредственности, чувство, которое в нас не потеряно, нет, а просто завалено нашей повседневной спешкой и суетой. Мы не успеваем наслаждаться чистотой и естественностью, вбирать мир детскими глазами, воспринимать жизнь, как чудесную игру.
Но у Николеньки игра под угрозой. Старший брат Володя, стараясь казаться большим, всем своим поведением подчёркивает условность игры и разрушает всё её очарование. Помните? «Значит, и на стульях нельзя ездить?!»
Сразу вспомнилось и своё детство, свои путешествия-скачки на стульях, – засмеялась Эльвира Аркадьевна. – И следом за этим ошеломляющее открытие: Толстой писал эту книгу, когда был почти моим ровесником! С теми же раздумьями, с той же неудовлетворённостью. И от этого ещё роднее и ближе становятся его мысли, и тут же возникают и свои, которые он как бы напоминает или ненавязчиво подсказывает. Рождается необычная игра: прочитав начало фразы Толстого внизу страницы, я не переворачиваю лист, пока не угадаю, чем эта фраза кончится. И то, что я верно в некоторых случаях следую за его мыслью, порождало неслыханную радость, но – не гордость: я никоим образом не чувствовала себя вознёсшейся до его величия, потому что Толстой – это величие, которое само желает идти вровень с тобой, простым смертным. И новые сцены…
Эльвира Аркадьевна с легкой улыбкой на бледных, чуть подкрашенных помадой губах, немного помолчала, словно припоминая что-то, и продолжила.
– Сцена отъезда всегда меня трогала до слёз, это прощание с матерью… Слёзы, которые долго не высыхали на глазах Николеньки, но доставляли и удовольствие, потому что доказывали его чувствительность.
Москва, калейдоскоп лиц и событий. Ребята, старающиеся изо всех сил походить на взрослых и потому лицемерящие, а с объектом любви – вдвойне. Сонечка, о которой мечтал Николенька, закутавшись в одеяло, и хотел, чтобы все были в неё влюблены…
И здесь же кратко формулируются глубочайшие мысли великого писателя, точнейшие наблюдения. Словно алмаз отшлифованной своей гранью, сверкает, например, такое: «В одно и то же время разлюбить и полюбить – значит полюбить вдвое сильнее, чем прежде». Прочувствуешь эту мысль, поймёшь её, и откроются глаза на все стороны означенного здесь явления и подумаешь вдруг, что вдвойне полюбил Толстого, потому что он открылся тебе каким-то новым, не таким, какого ты знал раньше.
Но хоть и, не разлюбив прежнего, я жалею, что читала его, когда ещё не доросла до него. Ведь то же «Детство» на мой скромный взгляд всё-таки не для детей написано.
Бесспорно, каждый возраст находит что-то для себя и вообще в Толстое можно бесконечное число раз находить что-то новое, прежде не замеченное или не увиденное, но открыть книгу в первый раз можно лишь однажды. Мне этого уже не дано, – с грустью завершила свой пылкий монолог Эльвира Аркадьевна.
Смагин, иной раз вставляя свои «пять копеек» в общий разговор, чтобы уж совсем не прослыть молчуном, хотя его уже все так и воспринимали и не корили: в конце концов, все люди разные. Пыталась что-то сказать и Танечка, а вот Вера Матвеевна слушала Эльвиру Аркадьевну как завороженная, время от времени кивая хорошо ухоженной головой, разделяя мысли рассказчицы о великом писателе.
Но как бы Смагин не делал вид, что разговор его интересует, на самом деле он был далёк от его темы. Мысленно он был в Медведково, возле дома, где проживала Надя Овсянникова. Ещё вчера он решил, что и думать забудет о Наде и в Медведково не поедет, как вдруг сегодня утром перед чаепитием Эльвира Аркадьевна попросила его съездить на Ясный проезд к её знакомому старичку-библиофилу, пожалевшему пожертвовать библиотеке некоторые свои книги. А дом Нади Овсянниковой как раз и находился на пути к Ясному проезду, чуть в сторонке от улицы Молодцова.
Словно кто-то нарочно толкал Смагина в эти края. Что было делать? Пока шёл от библиотеки к «Измайловской», пока ехал с двумя пересадками в Медведково, убеждал себя, что сразу отправиться к старичку-библиофилу. А, выйдя из метро, решил, что библиофил может и подождать, никуда не денется. И свернул в тот дворик, где стоял дом Нади Овсянниковой.