Юрий Ерошкин – библиотекарь (страница 6)

Скамейка у нужного Смагину подъезда была облеплена сплетницами-старухами. Казалось даже, что они никуда никогда и не уходят, словно боятся пропустить что-то интересное. Смагин, увидев их, поморщился, как будто сглотнул на лету муху, притормозил было, но тотчас же решительно направился к старухам. Подошел, пожелал всем доброго здоровья и посетовал, что, мол, второй день не может застать жильцов из 57 квартиры, чтобы передать привет от родственников из Волгограда. Старухи пожелание здравия приняли с благодарностью, но вот про жильцов нужной Смагину квартиры задумались. В квартире этой, вынесен был общий вердикт, давным-давно уже хозяева не живут, а сдают её. А сами хозяева, небось, по всяко-разным заграницам разъезжают.

– Что ж родственники-то ихние не знают? – не без ехидства спросила широколицая старушка с родинкой на щеке, из которой торчали жёсткие чёрные волоски.

– Значит, не знали, – огорчился обескураженный новостью Смагин. – Ну, спасибо, извините, пойду.

Чувствовал же, что не нужно сюда идти, нет, попёрся идиот, ругал себя Смагин, направляясь к старичку-библиофилу. День выдался ласковый, ясный, а на душе у Павла Борисовича Смагина кошки скребли. Что ж этого и следовало ожидать, подумал, удачно вышла замуж за какого-нибудь разбогатевшего кооператора, приобрели недвижимость где-нибудь на Мальорке…

Смагин был зол на всё и на всех. И на себя в первую очередь. Зол и на Эльвиру Аркадьевну: не отправь она его в Медведково, сам он ни за что не поехал бы сюда, он же уже решил это. И вот – на тебе! Зол был и на Надю, ишь, мисс миллионерша, по заграницам разъезжает! Расчётливая оказалась, подцепила какого-то нуворишу. Вот тебе и первая любовь…

9

Все последние дни Павел Борисович Смагин не мог определиться, как ему быть? Решение не ездить более в Медведково и не искать встреч с Надей Овсянниковой оказалось не таким уж крепким, как представлялось вначале. Впрочем, в Медведково действительно делать было нечего, там он Надю всё равно не застал бы, если, конечно, верить сплетницам-старушкам, сидевшим возле подъезда.

Смагин маялся душой. Настроение его менялось едва ли не по двадцати раз на дню, как погода в высокогорных районах Шотландии. То он твёрдо говорил себе, что Надю Овсянникову он более разыскивать не намерен, а то вдруг червячок сомнения в правильности этого решения начинал теребить душу: может всё-таки попробовать отыскать её? Шансы на это были мизерные, точнее был один-единственный шанс: встретиться с мамой Нади. Желательно случайно. Вдруг он её узнает или – она его. Такое ведь тоже могло случиться. Поэтому Смагин при любом удобном случае наведывался во двор дома Овсянниковых. В доме этом, кирпичном, пятиэтажном с крепким ленточным фасадом имелось два подъезда. Для того чтобы войти в подъезд, нужно было преодолеть порядка восьми ступенек и взойти на небольшую, с метр, площадку. Затем уже проникнуть в подъезд. По этой причине никаких посиделок бабулек, как возле дома в Медведково, здесь быть не могло. Правда на детской площадке с песочницей под грибком, шляпка которого походила на мухомор, стояли две скамейки с облупленной краской. Но они почти всегда почему-то пустовали. Счастливый случай, чтобы высмотреть Надину маму, Смагину никак не представлялся. Видел он нескольких женщин в возрасте, крутившихся во дворе с внуками и внучками. Но подойти к ним с вопросом не решился. Однако походы свои к Надиному дому не прекращал, время от времени заглядывал во двор, бросая взгляд на знакомые окна в четвёртом этаже.

После нескольких хмурых, почти осенних дней дождливых и свежих вновь потеплело, выглянуло солнце. Свой утренний маршрут от дома до библиотеки Смагин слегка поменял. Если прежде он шёл прямо по Измайловскому бульвару, то теперь, перейдя его в районе 6-ой Парковой, сворачивал за спины двух шестнадцатиэтажных башен, скреплённых между собой магазином «Сантехника» и выходил во двор дома Нади Овсянниковой. Пересекал, как правило, пустующую детскую площадку, рыжий песок на которой от недавних дождей был излишне вязок. У подъезда дома, где проживали Овсянниковы, точнее у ступенек ведших в подъезд, Смагин ещё издали приметил девушку в инвалидном кресле и рядом пожилую женщину, посматривавшую по сторонам в надежде, очевидно, попросить помочь несчастному инвалиду подняться по ступенькам: пандус заботливые работники ЖЭКа проложить пока что не удосужились. Смагин прибавил шагу, решительно собираясь помочь двум беспомощным женщинам. Тем более они стояли у того подъезда, где проживали Овсянниковы. И это давало Смагину хоть какой-то шанс кое-что узнать об интересующей его семье.

– Молодой человек, – обратилась к нему пожилая женщина, седые волосы которой были гладко зачёсаны и схвачены на затылке в пучок. – Вы не поможете нам?

Поднять девушку-инвалида вместе с коляской к дверям подъезда было довольно затруднительно. Коляска была широка, а огромные колёса делали её ещё шире. Но этого и не потребовалось.

– Вы дочь мою возьмите, если вам не трудно. А коляску я сама как-нибудь подниму по ступенькам. Она громоздкая, но не тяжёлая.

Смагин предложил свой вариант.

– Лучше так: вы с дочкой посидите пока на ступеньках, а я сперва подниму коляску на ваш этаж, и вернусь за вами. Какой у вас этаж?

– Четвёртый.

Так и сговорились. Тем более сама несчастная девушка ни словом не обмолвилась, словно ей было всё равно, что решат мама и добровольный их помощник. Смагин, усадив девушку (лёгкую, как пушинка) на ступеньку, взял коляску и поспешил на четвёртый этаж, в душе ликуя. Вот ведь настойчивость его вознаграждена, эти его случайные знакомые наверняка знают и о семье Овсянниковых, и о Наде в том числе. Соседи же! Девушка-инвалид всё то время, пока происходила эта суета вокруг её персоны, сидела тихо, головы не поднимая. Стеснялась, видимо, незнакомого молодого мужчины. Густая тёмно-каштановая чёлка падала ей на глаза, волосы доходили до худеньких плеч. А когда она низко опускала голову волосы, в которых проглядывались серебряные нити, закрывали её лицо.

Смагин осторожно поднял её на руки и стал подниматься по лестнице. Девушка по-прежнему головы не поднимала, даже слегка отвернулась в сторону, чтобы не уткнуться головой в грудь Смагину. Её мама шла впереди на пару ступенек, сообщая, где ступенька выщерблена, а где и вовсе треснула. На пролёте между третьим и четвёртым этажами окно вдруг распахнулось (сквозняк?) и ворвавшийся в подъезд ветер отбросил от лица девушки волосы. Смагин успел заметить страшный косой шрам, перерезавший высокий лоб девушки, разрубивший правую бровь её и пропадавший где-то в волосах возле виска. Но, несмотря на эти страшные знаки, Смагин тотчас узнал девушку.

– Надя, это ты?

Свободной рукой Надя как бы занавесила волосами своё изувеченное лицо, ещё ниже наклонила голову и даже, как показалось Смагину, сделала движение, чтобы вырываться из его рук. Но Смагин крепко держал ее, и она издала лёгкий стон не могущего сопротивляться человека.

– Вы знакомы? – услышал Смагин чей-то голос, впрочем, сразу догадался, чей.

– Да… мы… я, – запинаясь, проговорил Смагин и замолчал.

– Дайте-ка я вас хорошенько рассмотрю… Ну конечно же! А я иду и гадаю, откуда мне ваше лицо показалось таким знакомым! Вы же… ты же Паша, Паша Смолин, не так ли?

Смагин кивнул, не обратив внимания на то, что мама Нади слегка переврала его фамилию. Но до таких ли пустяков ему сейчас было?

– Да отнесите же вы меня скорее, – дрожащим полным слёз голосам взмолилась Надя, всё ещё пряча лицо от Смагина.

Когда они переступили, наконец, порог квартиры Надя, усевшись в кресло, поспешно укатила в комнату и закрыла за сбой двери.

– Может быть, чаю Паша – предложила Надина мама. – Мы сейчас завтракать будем, давай с ними!

– Нет, нет, – словно испугавшись, проговорил Смагин, – мне на работу, я уже опаздываю!

И он, попрощавшись, пулей вылетел из квартиры Овсянниковых. А, выйдя из подъезда, едва ли не бегом пересек двор, впопыхах, будто за ним гнались, перебежал проезжую часть под визг тормозов автобуса и только тогда сбавил обороты.

И ужас тотчас сковал душу Павла Борисовича Смагина. Что же он натворил?! Как мог так поступить?! Будто от чумной бежал от Нади Овсянниковой! Мог ли он нанести ей бОльшую обиду этим своим поступком? Вряд ли… Ей и так живётся, по всей видимости, не сладко, а он своим бегством как бы подтвердил, что от того мира, где живёт он, она отвержена…И кто он после этого?

Тяжело было на душе, так тяжело, что хоть криком кричи. Вернуться, попросить прощения? Но это было бы ещё хуже. Но что было делать? Смагин не знал. Подавленный, растерянный он остановился посередине какого-то двора и подумал, как же ему жить теперь с таким грузом на сердце?

– Подлец ты, Павел Борисович Смагин, подлец и больше никто, – тихо проговорил он и поплёлся в библиотеку: через десять минут она должна была уже принять первых посетителей.

Выглядел Смагин так, что Эльвира Аркадьевна, собиравшаяся было по-матерински пожурить Смагина за непростительное опоздание к традиционному утреннему чаепитию, промолчала, легко поняв, что Павла Борисовича коснулось настоящее горе. Однако задавать вопросы не посмела, опасаясь разбередить ещё, по всей видимости, не затянувшуюся рану. Эльвира Аркадьевна и Вера Матвеевна украдкой переглянулись и чуть ли не на цыпочках разошлись по своим рабочим местам, оставив Смагина в покое.