Юрий Драздов – Возвышение в Городе-Призраке (страница 6)

— Что ты предлагаешь? — спросила Лира. — Бежать? Сражаться?

Александр посмотрел на карту метро, на отмеченный маршрут к очистным сооружениям, на красную ветку, уходящую в темноту. Потом на депо, на ржавые остовы поездов, на кучи металлолома, на спящие механизмы, которые он мог разбудить. Потом на свою группу — израненную, уставшую, но всё ещё живую.

— И то, и другое, — сказал он. — Мы уходим в тоннель, к очистным. Но сначала... сначала я устрою им тёплую встречу.

Он подошёл к груде обломков у стены — там, где лежали останки дронов и турелей. Положил руку на холодный, ржавый металл. Закрыл глаза. И начал вливать ману.

[Мана: 30/140 → 5/140]

Один за другим механизмы начали оживать. Ржавые дроны, разбитые турели, сломанные генераторы — они дёргались, скрипели, покрывались призрачными голограммами своих целых версий. Они не были армией. Они были лишь жалкими остатками того, чем когда-то были. Но они были. И они помнили, для чего были созданы. Защищать. Атаковать. Уничтожать врагов.

— Этого хватит, чтобы задержать их, — сказал Александр, открывая глаза. — Ненадолго. Но нам хватит, чтобы уйти.

Он повернулся к группе.

— Уходим. Сейчас. Быстро и тихо. Пока они не поняли, что мы здесь.

Они выскользнули из кабины и двинулись в дальний тоннель — тот, что вёл к красной ветке, к «Площади Восстания», к очистным сооружениям, к «Тихой Гавани». За их спинами, в депо, ожившие механизмы занимали позиции. Дроны поднимались в воздух, турели разворачивались к входу, генераторы начинали гудеть, накапливая энергию для последнего, смертельного залпа.

Александр уходил, не оглядываясь. Он слышал, как позади, в депо, раздаются первые выстрелы, первые крики, первый лязг металла. «Скитальцы» наткнулись на его ловушку. Это задержит их. Но ненадолго. Сержант был пятнадцатого уровня — он прорвётся. И тогда начнётся настоящая охота.

Где-то далеко, в глубине тоннеля, завыла сирена. Глобальное Событие приближалось.

А впереди, в темноте, пульсировала та самая нота — тихая, спокойная, умиротворяющая. «Тихая Гавань». Место, где ритм Элизиума затихал. Место, где можно было перевести дух. Место, где, возможно, они смогут выжить.

Александр сжал «Резонатор» крепче и шагнул в темноту.

Конец главы 9.

Глава 10. Стальной Феникс

Сцена 1. Бегство под землей и тупик

Темнота в тоннеле была не просто отсутствием света — она была физическим присутствием, вязким и плотным, как кисель из мазута и страха. Луч единственного работающего фонаря — старого, армейского, найденного Зандером среди трофеев «Псов», — выхватывал из мрака рваные, осыпающиеся стены, покрытые сетью трещин и всё тем же вездесущим голубоватым мхом. Мох здесь, в глубине, пульсировал особенно ярко, словно пытался компенсировать отсутствие дневного света своей собственной, болезненной жизнью, и в его призрачном сиянии лица спутников Александра казались посмертными масками — застывшими, осунувшимися, лишёнными красок.

Они шли уже больше часа, если понятие «час» вообще имело смысл в этом мире, где время измерялось не минутами, а ударами сердца и глотками спёртого, пропитанного ржавчиной и плесенью воздуха. Движение давалось с трудом — под ногами хрустели обломки бетона, ржавые куски арматуры, какие-то кости, о происхождении которых Александр предпочитал не думать. Воздух становился всё тяжелее, пропитываясь запахом застарелой сырости, мазута и того особого, сладковато-приторного аромата, который он уже научился ассоциировать с гниющей плотью тварей и близостью Разлома. Каждый вдох давался с усилием, словно лёгкие отказывались принимать эту отраву, и Александр ловил себя на мысли, что скучает по серому, но всё же относительно свежему воздуху поверхности. Хотя «свежий» в Элизиуме было понятием относительным — даже наверху воздух отдавал гарью, пылью и той же сладковатой гнилью, но хотя бы не был таким спёртым, как здесь, в каменном мешке.

«Резонатор» в правой руке пульсировал ровным, успокаивающим ритмом — в такт его сердцебиению, в такт далёкой, манящей ноте «Тихой Гавани». Голубоватые желобки на поверхности жезла то вспыхивали ярче, то почти угасали, и Александр, уже научившийся интерпретировать эти сигналы, понимал: они идут верным путём. Ритм Элизиума здесь, в тоннеле, был глубже, тяжелее, с металлическим призвуком, который отдавался в зубах и костях, но та нота — тихая, спокойная, умиротворяющая — становилась громче. Ближе. Она резонировала с жезлом, как камертон с другим камертоном, и Александр чувствовал, как его собственная мана, медленно восстанавливающаяся после битвы в депо, отзывается на этот зов, пульсирует в такт, словно стремится слиться с ним, стать его частью.

Но позади, в глубине тоннеля, был и другой ритм. Агрессивный. Рваный. С металлическим отливом, который Александр уже научился распознавать безошибочно. «Скитальцы». Они не отставали. Их ритм — множество отдельных, злых, хищных нот, сливающихся в единую, пульсирующую волну, — давил на затылок, заставлял мышцы напрягаться, а сердце биться быстрее. Александр чувствовал их присутствие, как чувствуют приближение грозы — по тяжести в воздухе, по покалыванию в кончиках пальцев, по сгущающейся, почти осязаемой угрозе. Они шли по следу. Их ищейки — твари, приручённые для охоты на людей, — вели их сквозь темноту, и их ноздри раздувались, втягивая запах страха, пота и крови, который группа оставляла за собой, как невидимый, но отчётливый след.

— Они приближаются, — прошептал Александр, не оборачиваясь. Его голос, приглушённый и хриплый, эхом отразился от стен тоннеля, и он тут же пожалел, что произнёс это вслух — звук разнёсся далеко, и он почувствовал, как ритм «Скитальцев» стал ярче, агрессивнее, словно они услышали его и ускорились. — Я слышу их. Метров триста, не больше. Идут быстро. Очень быстро.

— Откуда они узнали? — голос Зандера, шедшего сразу за ним, дрожал от напряжения и едва сдерживаемой паники. Он нервно постукивал пальцами по прикладу арбалета, и этот звук — тихий, ритмичный — действовал Александру на нервы, сбивая его настройку на ритм Элизиума. — Мы же не оставляли следов! Мы шли тихо, как мыши! Даже твари в вагонах на нас не напали, только смотрели! Как они нас выследили?

— Не знаю, — Александр покачал головой, не сбавляя шага. — Может быть, почувствовали выброс маны в депо. Может быть, у них есть свои техноманты или следопыты. Может быть, кто-то из Коробейников продал им информацию. Сейчас это неважно. Важно то, что они здесь. И они найдут нас, если мы не ускоримся.

— Мы не можем ускориться, — раздался сзади голос Лиры. Она замыкала цепочку, прикрывая группу со спины, и её меч был обнажён, хотя в такой темноте от него было мало толку — только тусклый, едва заметный блеск стали в свете фонаря. — Костя еле идёт. Катерина с ребёнком. Если мы побежим, мы растянемся, и они перебьют нас поодиночке. Единственный шанс — держаться вместе и найти место для обороны. Узкое место, где они не смогут задавить нас числом.

Костя, услышав своё имя, ничего не ответил. Он шёл, опираясь на плечо Светы, и каждый шаг давался ему с видимым усилием — его лицо, бледное и покрытое каплями пота, было искажено гримасой боли, а дыхание вырывалось из груди с присвистом, словно воздух проходил через сломанный мех. Рёбра, повреждённые ещё в первой стычке со «Скитальцами», срастались медленно, и «зелёнка», которую дала ему Света, лишь притупляла боль, но не исцеляла до конца. Он был обузой — и знал это. Но никто не говорил об этом вслух. Потому что в Элизиуме каждый был обузой в той или иной степени. Просто одни могли это скрывать лучше других.

Катерина шла сразу за Александром, прижимая к себе Надежду. Ребёнок, к счастью, спал — то ли от усталости, то ли от врождённой способности отключаться от реальности, когда она становилась слишком страшной. Её маленькое личико, освещённое пульсирующим светом мха, было спокойным, умиротворённым, словно она видела во сне что-то прекрасное — солнце, зелёную траву, голубое небо, всё то, чего никогда не видела в реальности. Катерина смотрела вперёд, в темноту, и её глаза — огромные, тёмные, окружённые тенями бессонных ночей — выражали лишь одно: решимость. Решимость идти до конца. Ради дочери. Ради шанса на что-то, отдалённо напоминающее нормальную жизнь.

Александр снова активировал Техновидение — на этот раз экономно, на десять секунд, только чтобы оценить обстановку впереди. Мир окрасился энергиями. Стены тоннеля были пронизаны тонкими, пульсирующими линиями — остаточной энергией, текущей по старым кабелям и трубам. Мох светился ярче всего, его голубоватое свечение в Техновидении становилось почти ослепительным. И впереди, метрах в ста, Александр увидел то, что заставило его сердце пропустить удар.

Тупик.

Не физический — тоннель продолжался, уходя в темноту. Но энергетическая структура пространства впереди была нарушена. Словно кто-то взял ткань реальности и скомкал её, создав непроходимый барьер. Александр видел, как линии энергии, что тянулись вдоль стен, резко обрывались, упираясь в огромную, монолитную массу, которая пульсировала тусклым, серым светом — светом не жизни, а... застывшей смерти. Бетон. Много бетона. Обрушение. Проход, который они искали, был завален.