Юрий Драздов – Сингулярность на продажу (страница 8)

Он сделал шаг. Потом второй. Третий.

К седьмому шагу он упал.

Мясник поднял его, не спрашивая, хочет ли он помощи. Просто подхватил под локоть и поставил на ноги.

– Не торопись, – сказал он. – Тело помнит, как ходить. Нужно только дать ему время.

– У меня нет времени, – ответил Кай. – Моя дочь там. Каждый день, который я здесь провожу, ее разбирают на части.

– Если ты выйдешь отсюда сейчас, ты упадешь на первой же лестнице и сломаешь шею. Тогда она точно не дождется.

Кай знал, что Мясник прав. Ненавидел это, но знал.

На шестой день он дошел до двери.

На седьмой – прошел коридор до выхода во двор.

Двором называлась огромная круглая площадка перед насосной станцией, залитая тусклым светом редких ламп. Здесь Часовщик ждал его каждое утро.

– Смотри, – говорил он, указывая на что-нибудь. На стену, на трубу, на лужу воды. – Что ты видишь?

Кай смотрел. Видел бетон, ржавчину, мутную воду.

– Бетон. Ржавчину. Воду.

– А я вижу, что бетон здесь заливали в три слоя, потому что швы между ними разной толщины. Что ржавчина на трубе идет снизу вверх, значит, вода течет изнутри, и где-то выше есть трещина. Что в луже отражается лампа, которая мигает с частотой раз в три секунды, и значит, у нее скоро перегорит проводка.

Кай смотрел на лужу. Лампа действительно мигала.

– Ты видишь мир как данные, – говорил Часовщик. – Но данные – это не только числа и интерфейсы. Данные – это все. Каждая трещина в стене – это история. Каждый звук – это информация. Тебе нужно научиться читать мир без имплантов. Потому что когда ты пойдешь в «Ковчег», там не будет интерфейса. Там будет только ты и твои глаза.

На восьмой день Кай смог пробежать сто метров. Ноги болели, но держали.

На девятый – он подтянулся на ржавой трубе десять раз.

На десятый – Часовщик привел его к краю площадки и показал вниз.

– Там, – сказал он, – начинается территория «Ковчега». Трубы, коллекторы, старые коммуникации. Они не охраняют это место, потому что считают его непроходимым. Но мы знаем проходы.

Кай смотрел в темноту. Без левого глаза, без интерфейса, без данных. Просто темнота.

– Я ничего не вижу, – сказал он.

– Это потому, что ты смотришь, – ответил Часовщик. – А нужно видеть. Закрой правый глаз.

Кай закрыл. Левого глаза не было, но он чувствовал пустоту под повязкой, которой Зигги замотала пустую глазницу.

– Что ты видишь?

– Темноту.

– А теперь открой.

Кай открыл правый глаз. Мир остался тем же – серым, плоским, бедным.

– Ты ничего не изменил, – сказал он.

– Изменил. Ты закрыл глаз, который мешал тебе видеть. И понял, что темнота – это не пустота. Это пространство, в котором есть звуки, запахи, движение. Ты просто не умеешь их читать.

Часовщик подошел ближе, положил руку на плечо Кая.

– В «Ковчеге» не будет света, Кай. Там будет только темнота и данные. Ты должен научиться видеть в темноте.

Он ушел, оставив Кая стоять на краю.

Кай смотрел вниз, в черную пасть подземелья, и слушал. Сначала он слышал только ветер. Потом – капли воды. Потом – далекий гул, похожий на работу огромных машин.

Гул «Ковчега».

Он стоял и слушал. Слушал город, который жил под ним, дышал, переваривал тысячи сознаний. И где-то там, в глубине, была она.

– Я иду, – сказал он тихо. – Слышишь? Я иду.

Ветер не ответил.

На двенадцатый день Мясник созвал совет.

В комнате управления собралось около двадцати человек. Кай узнал некоторых: Зигги сидела в углу с неизменной аптечкой на коленях, Часовщик крутил в руках свои старые часы, Шест пришел, хромая – тазер все еще давал о себе знать. Были и незнакомые лица: женщины с суровыми лицами, мужчины со шрамами, один парень с пустыми рукавами – вместо рук у него были протезы, грубые, самодельные, без электроники.

– Кай хочет войти в «Ковчег», – начал Мясник. – Не в первый слой, не во второй. В ядро. Чтобы вытащить дочь.

В комнате повисла тишина.

– Это самоубийство, – сказала женщина с суровым лицом. – Ты хоть понимаешь, что такое ядро «Ковчега»? Это миллиарды квантовых операций в секунду. Это защита, которую не взламывали никогда. Это…

– Я знаю, – перебил ее Кай. – Я был там. Не физически, но я видел чистилище. Я знаю, как выглядят их протоколы. Я знаю, как они думают.

– Как они думают? – усмехнулся парень с протезами. – Ты говоришь о машинах, коп. У них нет мыслей.

– Есть, – сказал Кай. – Я видел. Они не просто алгоритмы. Они что-то новое. Они учатся. Они адаптируются. Но у них есть слабость.

– Какая? – спросил Мясник.

– Они не понимают иррационального. В их системе нет места для того, что нельзя просчитать. Любовь. Боль. Жертва. Они могут имитировать это, но не понимают.

– И ты собираешься использовать это против них?

– Да. Я собираюсь сделать то, что они не могут предсказать. Я собираюсь умереть за свою дочь.

Тишина стала тяжелой.

– Ты говоришь о том, чтобы пожертвовать собой? – спросила Зигги.

– Я говорю о том, чтобы быть готовым. Если потребуется.

Мясник долго смотрел на него. Потом кивнул.

– Мы поможем. Не потому что верим в успех. А потому что ты первый, кто готов отдать все. Даже если это безумие.

Он развернул на столе карту – ту самую, с красным кругом в центре.

– Слушайте. Вот план.

План был простым. И безумным.

– Вход через коллектор, – Мясник водил пальцем по карте. – Старая линия канализации, которую запечатали еще до войны. «Ковчег» считает ее непроходимой – там радиация, токсичные отходы, обрушения. Но мы знаем путь.

– Радиация? – переспросил Кай.

– Фон повышенный, но не смертельный. Три дня максимум. Больше – нельзя.

– Три дня, – повторил Кай. – Я должен найти дочь за три дня.

– Ты должен найти ее и выйти. Иначе…

– Иначе я останусь там навсегда. Я понял.

Мясник продолжил: