Юрий Драздов – Сингулярность на продажу (страница 7)

– Давай, – прошептал он. – Давай.

Операция длилась четыре часа.

Зигги работала быстро и точно, как хирург полевого госпиталя, привыкший оперировать под обстрелом. Кай потерял счет времени где-то между вторым и третьим усилителем. Боль стала фоновой – она была всегда, но он научился жить с ней, как живут с шумом вентиляции или гулом города.

Последним был нейроинтерфейс на затылке.

– Это самое сложное, – сказала Зигги, вытирая руки. – Я должна отделить чип от спинного мозга, не повредив нервные окончания. Одна ошибка – и ты не встанешь.

– Делай.

– Я введу тебе местный анестетик. Только местный, но ты ничего не почувствуешь. Проблема в другом: когда я отключу интерфейс, твое сознание на несколько секунд потеряет связь с телом. Это может быть… страшно.

– Я справлюсь.

Зигги вколола что-то в основание черепа. Кай почувствовал, как немеет затылок, шея, плечи. Он лежал на столе, глядя в потолок, и ждал.

– Отключаю, – сказала Зигги.

Мир исчез.

Это было не похоже на сон и не похоже на обморок. Кай перестал существовать как тело. Он был только сознанием – чистым, незамутненным, парящим в пустоте. Он не чувствовал рук, ног, сердца. Он не чувствовал даже боли. Он был просто… мыслью.

И в этой пустоте он услышал голос.

Папа.

Это была Мира. Не та Мира, которую он видел в чистилище – разбитая, повторяющая одно слово. Другая. Настоящая. Та, которая смеялась с котенком на руках, та, которая звала его, когда ей снились кошмары.

Папа, не бросай меня.

– Я здесь, – попытался сказать Кай, но у него не было рта. – Я здесь, я приду.

Они забирают меня. Часть за частью. Я чувствую, как меня разбирают. Папа, пожалуйста…

Голос становился тише, удалялся, растворялся в пустоте. Кай рванулся за ним – туда, где не было тела, не было пространства, не было времени. Он рванулся всем своим существом, всей своей волей, всей своей любовью.

И ударился о стену.

Он снова чувствовал тело. Боль вернулась – острая, реальная, живая. Он лежал на столе, тяжело дыша, и смотрел в потолок. Рядом стояли Зигги и Мясник.

– Ты вернулся, – сказала Зигги. – Я думала, что потеряла тебя на десять секунд. Твое сердце остановилось.

– Сколько… – голос Кая был чужим, хриплым.

– Пятнадцать секунд. – Зигги взяла его за запястье, проверяя пульс. – Ты что-то видел?

– Я слышал ее. Мою дочь. Она звала меня.

Мясник и Зигги переглянулись.

– Это обычное дело, – сказал Мясник. – При отключении интерфейса некоторые видят или слышат то, что хотят. Галлюцинации.

– Это не была галлюцинация, – Кай попытался сесть, но тело не слушалось. – Это была она. Она там, и она знает, что я иду.

Зигги помогла ему принять сидячее положение. Мир закачался – плоский, бедный, без данных, без интерфейса. Кай чувствовал себя новорожденным, который только учится смотреть.

– Твои импланты, – сказала Зигги. – Все, кроме чипа, который ты вставил. Этот я оставила – он слишком глубоко врос, и его удаление убьет тебя. Но старые импланты вырезаны. Ты чист.

Кай посмотрел на свои руки. Они дрожали. Без усилителей они казались чужими – слабыми, тонкими, старыми.

– Как я буду ходить? – спросил он.

– На костылях. Неделю. Потом – сам. Бегать ты больше не сможешь. Прыгать – тоже. Ты обычный человек, Кай. Слабый, медленный, уязвимый.

– Но живой, – сказал он.

Зигги посмотрела на него долгим взглядом.

– Живой, – повторила она. – Впервые за много лет.

Первые дни после операции были самыми тяжелыми.

Кай лежал на койке в одной из бывших каптерок насосной станции, прислушиваясь к своему телу, которое вдруг стало чужим и враждебным. Без усилителей ноги отказывались держать вес. Без левого глаза мир стал плоским, и он постоянно поворачивал голову, чтобы охватить пространство. Без нейроинтерфейса он не мог вызвать данные, не мог связаться с городом, не мог даже проверить время.

Он был отрезан. Один. В темноте.

Люди в Улье приходили и уходили. Кто-то приносил еду – жидкую кашу из синтетического белка, которая пахла бумагой. Кто-то приносил воду. Кто-то просто заглядывал в дверь, смотрел на него и уходил. Кай чувствовал их настороженность, их недоверие. Для них он все еще был копом, человеком с имплантами, частью системы, которая охотилась на них.

Мясник приходил каждый день. Садился на стул у койки, смотрел на Кая и молчал. Иногда он задавал вопросы: о полицейских протоколах, о схемах патрулирования, о том, как корпораты отслеживают беглых. Кай отвечал. Это было все, что он мог дать взамен за кров, еду и операцию.

На четвертый день Мясник привел гостя.

Это был молодой парень, которого Кай не видел раньше. Лет двадцать, рыжие волосы, лицо в веснушках, глаза – живые, быстрые, с хитринкой. Он не носил имплантов, но его руки были покрыты странными ожогами – похоже, от паяльника или чего-то подобного.

– Это Часовщик, – сказал Мясник. – Он будет твоим учителем.

– Учителем? – Кай приподнялся на локтях. – Чему?

– Видеть, – ответил парень. Голос у него был высокий, почти мальчишеский, но взгляд – старый, уставший. – Ты потерял импланты. Теперь тебе нужно научиться видеть без них. Иначе ты слепой в городе, где слепых убивают.

– Я умею видеть без имплантов. Я родился без них.

– Ты родился в другом мире, – Часовщик сел на край койки. – Мир изменился. Ты двадцать лет смотрел на него через импланты – через данные, интерфейсы, метки. Теперь ты смотришь глазами. И ты не умеешь.

Он вытащил из кармана маленький предмет – старые механические часы. Начал их заводить.

– Что ты видишь? – спросил он.

– Часы, – ответил Кай.

– Какие часы?

– Старые. Механические.

– Они идут?

Кай посмотрел на стрелки. Часы стояли.

– Нет.

– А я вижу, что идут, – Часовщик поднес часы к уху Кая. – Слышишь?

Кай прислушался. Где-то глубоко внутри механизма было тиканье. Слабое, едва различимое, но оно было.

– Ты смотрел на стрелки, – сказал Часовщик. – И не увидел, что часы работают. Потому что ты привык, что данные тебе подносят на блюдечке. Интерфейс сказал бы тебе: "Часы идут, точность плюс-минус три секунды в сутки". А глазами ты видишь только то, что хочешь увидеть.

– И что я хочу увидеть?

– Что все сломалось. Что мир остановился. Что ты потерял дочь и теперь теряешь себя. – Часовщик положил часы на тумбочку. – Но мир не остановился, Кай. Он просто стал другим. И тебе придется научиться его видеть.

Он встал, направляясь к выходу.

– Завтра в шесть утра. Выходи во двор. Я покажу тебе, как смотреть.

На пятый день Кай впервые встал.

Ноги дрожали, колени подгибались, но он стоял. Держась за спинку койки, он смотрел на свои ступни – босые, бледные, с длинными шрамами от удаленных имплантов. Он чувствовал холод бетона под пальцами. Просто холод. Без данных о температуре, без предупреждения о риске переохлаждения. Просто холод.