Юрий Драздов – Сингулярность на продажу (страница 3)

– Оператор, – сказал он в микрофон. – Объект не найден. Ушел. Возвращаюсь на базу.

– Принято, – ответил оператор. – Отбой.

Кай отключил связь и достал чип. Золотистый свет пульсировал в такт его сердцу.

Он знал, что делает. Он знал, что после установки этого чипа обратного пути не будет. Он станет таким же преступником, как те, кого преследовал всю жизнь. Он потеряет значок, имя, защиту.

Но у него не осталось выбора.

Потому что где-то там, в цифровом чистилище, его дочь умирала снова и снова. И только он мог ее спасти.

Кай спрятал чип, поправил воротник и шагнул под дождь.

Город принял его обратно, как принимал всех, у кого не осталось ничего, кроме цели.

Участок встретил его запахом дешевого кофе, стерилизующего ультрафиолета и чужой усталости.

Кай вошел через служебный вход, сдал оружие в оружейную комнату, заполнил рапорт об операции стандартными фразами: «объект скрылся», «применение тазера без летального исхода», «рекомендуется усилить группу наблюдения». Ложь текла с клавиатуры легко, как вода сквозь пальцы. Он научился этому за двадцать лет службы. Научился не краснеть, не запинаться, не смотреть в глаза, когда говоришь неправду.

– Кай.

Он поднял голову. В дверях кабинета стоял капитан Ори – его непосредственный начальник, человек, который взял его в отдел кибер-преступлений, когда другие отказывались. Ори был стар, сед, и его лицо хранило следы давней операции по замене лицевых нервов – мимика застыла в полуулыбке, которую невозможно было прочитать.

– Зайди.

Кай поднялся, чувствуя, как затекли ноги. Он провел в участке четыре часа, оформляя провальную операцию. Четыре часа врал, стирал записи с нательного регистратора, подчищал логи нейроинтерфейса. Чип, подаренный Шестом, лежал во внутреннем кармане, оттягивая пальто тяжестью, которую никто, кроме него, не чувствовал.

Кабинет Ори был маленьким, заваленным бумажными папками – анахронизм, которым капитан гордился. «Бумагу не взломаешь», – любил повторять он. Кай всегда считал это паранойей. Сейчас он думал иначе.

– Садись, – Ори указал на стул. – Доклад я прочитал. Восемь месяцев охоты, и ты упустил его в подвале.

– Он знал здание. У него были пути отхода.

– У тебя были тазер, «глушилка» и двадцать минут форы. – Ори откинулся в кресле, потер переносицу. – Кай, я не вчера родился. Ты отпустил его.

Тишина. Вентиляция гудела где-то над потолком, разнося по зданию спертый воздух.

– Зачем? – спросил Ори.

Кай молчал. Он мог бы сказать правду. Мог бы рассказать про чип, про чистилище, про дочь. Но Ори был частью системы. Он получал приказы сверху, от тех, кто пожимал руки директорам «Ковчега» на ежегодных банкетах.

– Он дал мне информацию, – сказал Кай после паузы. – Про оцифрованных.

– Какую информацию?

– Что «Ковчег» не хранит их. Что использует.

Ори долго смотрел на него. В его застывшем лице невозможно было уловить эмоцию, но глаза – живые, не тронутые имплантами – выдали что-то похожее на усталость.

– Кай, – сказал он тихо. – Дело закрыто. Неделю назад пришел приказ сверху. Хакер переквалифицирован в незначительного нарушителя. Приоритет – ноль.

– Что значит «приоритет – ноль»?

– Значит, мы его больше не ищем. – Ори подвинул к нему планшет. – Ознакомься.

Кай взял планшет. На экране светился официальный документ с грифом Департамента кибербезопасности. «В связи с отсутствием состава тяжкого преступления… прекратить оперативно-розыскные мероприятия… списать в архив». Подпись, печать, дата – три дня назад.

– Три дня, – сказал Кай. – Ты знал, что я веду это дело восемь месяцев. И не сказал?

– Приказ пришел в пятницу вечером. Ты был уже на задании. – Ори взял планшет обратно. – Теперь знаешь. Забудь про хакера. Возьми новый кейс. У нас там серия взломов банковских имплантов, работа для профи.

Кай встал. Стул скрипнул по линолеуму.

– Кай, – окликнул его Ори, когда он уже взялся за дверную ручку. – Я знаю, почему ты за ним охотился. И я сочувствую. Но «Ковчег» – это не та корпорация, с которой мы можем спорить. Они кормят город. Они дают нам импланты, связь, лекарства. Если они говорят, что твоя дочь счастлива в цифровом раю – может, стоит поверить?

Кай обернулся. Ори смотрел на него с той самой полуулыбкой, которая могла означать что угодно.

– Ты веришь? – спросил Кай.

Ори не ответил.

Кай вышел в коридор, прошел мимо пустующих столов, мимо мониторов, на которых мелькали сводки происшествий, мимо коллег, которые не поднимали голов. Он чувствовал себя призраком – человеком, которого уже списали, но забыли выключить.

В раздевалке он открыл шкафчик, достал рюкзак. Внутри лежала старая фотография – распечатанная на бумаге, с выцветшими красками. На ней была Мира – его дочь. Ей тогда было двенадцать, она смеялась, запрокинув голову, и держала в руках настоящего котенка, которого запрещено было держать в общежитии.

Кай провел пальцем по ее лицу. Бумага была мягкой, почти истлевшей по краям.

– Я найду тебя, – сказал он тихо. – Клянусь.

Он сунул фотографию во внутренний карман, рядом с чипом, и вышел из участка, ни с кем не попрощавшись.

Домой он возвращался на метро – старом, подземном, где воздух пах озоном и ржавчиной. В вагоне было пусто. Ночная смена еще не началась, дневная уже закончилась. Кай сидел у окна, смотрел на туннель, который мелькал черно-белыми полосами, и думал.

Он думал о том дне, когда подписал согласие.

Мира заболела в двадцать. Нейродегенеративный синдром – болезнь, которая появилась вместе с первыми имплантами и которую до сих пор не научились лечить. Ее сознание медленно разрушалось, нейронные связи рвались, как старые канаты. Врачи сказали: два года, может, три. А потом она перестанет узнавать его, перестанет говорить, перестанет быть собой.

«Ковчег» пришел с предложением через месяц. Оцифровка. Полное копирование сознания в цифровую среду. Бессмертие. Вечная жизнь в раю, где нет боли, нет болезней, нет старения. Мира согласилась сразу. Она была молода, напугана и верила в чудеса.

Кай подписал документы, потому что не мог смотреть, как она угасает. Потому что врачи разводили руками. Потому что «Ковчег» обещал, что она будет счастлива.

Они забрали ее в тот же день. Кай держал ее за руку, когда медсестра вводила препарат для погружения. Мира улыбнулась ему в последний раз и сказала: «Пап, не бойся. Там будет лучше».

Он не видел ее больше никогда.

Первые три месяца он звонил в «Ковчег» каждую неделю. Ему отвечали вежливые голоса, сообщали, что Мира «адаптируется», что она «в безопасности», что она «просила передать привет». Потом звонки стали реже. Потом «Ковчег» перестал отвечать. А через полгода пришло официальное уведомление: «Мира Кай, дата оцифровки такой-то, статус: успешно интегрирована. Дальнейшие запросы возможны только по решению суда».

Кай пытался судиться. Три месяца, пять адвокатов, гора бумаг. Результат: «Ковчег» предоставил заверенное заявление от имени Миры, в котором она отказывалась от любых контактов с внешним миром. Подпись, биометрия, нейрослепок – все подлинное. Или идеально подделанное.

Он сдался. Или сделал вид, что сдался. А потом на его столе появилось дело хакера, который продавал «эмоциональную разблокировку». И один из информаторов шепнул: «Спроси у него про "Ковчег". Он знает то, что они скрывают».

Поезд замедлился, объявляя станцию. Кай поднялся, вышел на платформу и побрел к выходу, вливаясь в редкий поток ночных пассажиров.

Его квартира находилась в старом жилом блоке, построенном еще до того, как «Ковчег» стал монополистом. Двадцать второй этаж, одна комната, кухня в углу, окно во всю стену с видом на соседний небоскреб. Кай включил свет – люминесцентные панели зажужжали, заливая помещение мертвенным белым сиянием.

Он снял пальто, повесил на крючок, вытащил из кармана чип и фотографию. Положил их на стол рядом.

Чип переливался золотом. Фотография смотрела на него улыбкой двенадцатилетней Миры.

Кай сел на кровать, обхватил голову руками. Восемь месяцев он гнался за призраком, надеясь, что если поймает хакера, то сможет заставить его говорить. Теперь хакер сам пришел к нему. И сказал то, что Кай боялся услышать.

«Они их перерабатывают».

Он поднял голову, посмотрел на чип. Золотой свет пульсировал в такт сердцу – или казалось, что пульсировал. Шест сказал, что это ключ. Ключ к правде.

Кай знал, что установка чипа – преступление. Нелегальный софт, взлом нейроинтерфейса, несанкционированное проникновение в корпоративные сети. Если его поймают – трибунал, тюремный имплант, стирание памяти. А может, и просто исчезновение. Как Мира.

Он взглянул на фотографию.

– К черту, – сказал он вслух. И потянулся к инструментальному ящику.

Установка чипа в домашних условиях была безумием. Кай знал это. Любое вмешательство в нейроинтерфейс без сертифицированного хирурга грозило необратимыми повреждениями: потеря зрения, паралич, синдром «запертого человека», когда сознание остается в ловушке мертвого тела. Но идти к подпольному доктору означало оставить следы, которые «Ковчег» мог прочитать.

Он достал из ящика набор, купленный три года назад на черном рынке: стерильный скальпель, микроманипулятор, набор фиксаторов, ампулы с регенерирующим гелем. Все это когда-то предназначалось для полевой замены вышедших из строя имплантов. Теперь это был его операционный стол.