Юрий Драздов – Сингулярность на продажу (страница 15)

– Я помню, как мы жили в общежитии, – сказала она. – Ты работал по ночам, я ходила в школу. У нас был котенок. Ты ругался, когда я приносила его, а потом сам покупал ему еду.

– Он любил тебя больше, чем меня, – сказал Кай. – Котенок. Всегда спал у тебя на подушке.

– А потом мы переехали. Ты получил повышение, и у нас стала большая квартира. На двадцать втором этаже. Там было окно во всю стену.

– Да. Ты любила смотреть на город по ночам.

– Я любила смотреть на звезды. Но их не было видно. Только неон.

Она повернулась к нему.

– Папа, я хочу увидеть настоящие звезды. Не через окно, не через экран. По-настоящему.

Кай посмотрел на небо. Тучи висели низко, закрывая все, что могло быть за ними.

– Когда-нибудь, – сказал он. – Я обещаю.

Она положила голову ему на плечо, и они сидели так долго, глядя на серое небо, которое обещало дождь, но не приносило ничего, кроме тишины.

Через некоторое время Мира заговорила снова:

– Ты знаешь, что они сделали со мной? В чистилище?

– Ты рассказывала. Про копии, про смерти, про Адама.

– Не все. Я не рассказала тебе про то, что я видела. Про другие сознания. Про тех, кто был там дольше меня.

Она замолчала, собираясь с мыслями.

– Там была женщина. Ее звали Лена. Она была оцифрована двадцать лет назад, когда «Ковчег» только начинал. Она помнила старый мир. Тот, где не было имплантов, где люди говорили друг с другом глазами, а не через интерфейс. Она рассказывала мне про море. Про песок. Про то, как ветер дует в лицо и пахнет солью. Я никогда не видела моря, папа.

– Я тоже, – признался Кай. – Я родился в этом городе. Я никогда не выезжал за его пределы.

– Лена говорила, что море – это как свобода. Бесконечная, огромная. Она хотела вернуться. Она ждала, что кто-то придет за ней. Но никто не пришел. Ее семья умерла, пока она была там. Дети состарились. Внуки родились и выросли. Она осталась одна.

– Что с ней случилось?

– Ее отправили в четвертый слой. Забрали целиком, не оставив ничего. Я видела, как это происходит. Она кричала. Звала детей, которых уже не было. А потом исчезла. Стала частью Адама.

Мира посмотрела на Кая. В ее глазах была боль, которую не могли вылечить никакие импланты.

– Почему ты пришел за мной, папа? Почему не за другими?

– Потому что ты моя дочь, – ответил он. – Это нечестно. Я знаю. Но я не герой. Я просто отец, который не хотел терять своего ребенка.

– Этого достаточно, – сказала Мира. – Для меня достаточно.

Она обняла его, и они сидели так, пока солнце не скрылось за тучами и двор не погрузился в сумерки.

На двенадцатый день к Каю пришел Шест.

– У меня есть информация, – сказал он, выглядя взволнованным. – Я слежу за новостями, за сетью, за всем, что могу достать. «Ковчег» готовится к чему-то большому.

– К чему?

– Запуск программы «Возвращение» назначен на следующую неделю. Они открывают виртуальные комнаты для семей. Люди смогут войти в сеть через специальные терминалы, которые корпорация установит в каждом районе.

– И что в этом странного?

– Все. – Шест развернул планшет. – Смотри. Обычно «Ковчег» не пускает никого в свои системы. Даже полиция имеет доступ только к поверхностным данным. А тут – открытый вход для всех желающих. Это не имеет смысла, если только…

– Если только им что-то не нужно от этих людей, – закончил Кай.

– Именно. Они собирают данные. Но не просто данные – они собирают живые эмоции. Каждый человек, который войдет в виртуальную комнату и обнимется с цифровой копией своего родственника, оставит там часть себя. Свои чувства, свои воспоминания, свои страхи.

– Корм для Адама.

– Да. «Возвращение» – это не благотворительность. Это охота.

Кай сжал кулаки.

– Мы должны остановить это.

– Как? Мы – триста человек в подвале. А они – корпорация с миллиардными оборотами, армией и поддержкой правительства.

– Мы можем предупредить людей. Через сеть. Через черный рынок. Через тех, кто еще может думать своей головой.

Шест покачал головой.

– Люди не хотят думать. Они хотят верить. Им говорят, что они могут снова увидеть своих умерших близких – и они пойдут. Тысячи, миллионы пойдут. Потому что надежда сильнее страха.

Кай молчал. Он знал, что Шест прав. Он сам был таким. Восемь месяцев он гнался за призраком, потому что надеялся, что его дочь еще можно спасти. Он не остановился бы ни перед чем. Даже если бы ему сказали, что это ловушка.

– Есть еще кое-что, – сказал Шест. – Я нашел данные о твоей бывшей жене.

Кай замер.

– Эми?

– Она живет в чистом районе. В том самом, где все импланты – только одобренные, где нет отказников, где «Ковчег» – закон и порядок. Она не знает, что Мира вернулась. В официальных данных твоя дочь все еще числится оцифрованной.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Потому что Эми – член совета по вопросам оцифровки. Она участвует в программе «Возвращение». Она – одна из тех, кто убеждает людей, что это безопасно.

Кай почувствовал, как что-то сжалось в груди.

– Ты хочешь, чтобы я поговорил с ней?

– Я хочу, чтобы ты подумал. Если кто-то и может узнать, что на самом деле происходит в «Ковчеге», так это она.

Кай встал, прошелся по комнате.

– Она не поверит мне. Мы не виделись три года. Она считает меня копом, который предал свою дочь, подписав согласие на оцифровку. Она не захочет меня слушать.

– А если ты скажешь ей, что Мира жива?

Кай остановился.

– Ты хочешь, чтобы я использовал дочь?

– Я хочу, чтобы ты спас миллионы людей. Выбор за тобой.

Кай долго смотрел на Шеста. Потом вышел из комнаты.

Он не спал всю ночь.

Сидя на койке, он смотрел на фотографию Миры – ту самую, с котенком. Рядом лежал амулет Часовщика, старая шестеренка на кожаном шнурке. Кай вертел ее в руках, и металл холодил пальцы.

Эми. Он не произносил это имя три года. После того как Миру оцифровали, она смотрела на него так, будто он убил их дочь своими руками. «Ты подписал это, – сказала она тогда. – Ты отдал ее им. Я никогда тебя не прощу». И не простила. Ушла. Переехала в чистый район, где все напоминало о том, какой должна быть идеальная жизнь. Где не было грязи, преступности, боли. Где не было правды.

Кай знал, что она не случайно оказалась в совете по вопросам оцифровки. Эми была умной, амбициозной, и «Ковчег» ценил таких людей. Она верила в систему, потому что система дала ей то, что она хотела: безопасность, статус, смысл. Она верила, что Мира в раю. Она верила, что оцифровка – это дар, а не проклятие.

И теперь он должен был прийти к ней и сказать: «Ты ошиблась. Они использовали нашу дочь. Они мучили ее. И они сделают это с другими, если мы не остановим их».

Она не поверит. Или поверит, и это уничтожит ее.

Кай поднялся, вышел во двор. Ночь была холодной, ветер гудел в трубах. Он смотрел на звезды, которые иногда появлялись между тучами, и думал о том, что сказала Мира: «Я хочу увидеть настоящие звезды».