Юрий Драздов – Режим деградации. Том 5. Переборка (страница 3)
Он кивнул Доминике, и та, без предупреждения, бросилась на него. Её движения были быстрыми, смазанными, отточенными годами практики — удар правым ножом в горло, колющий, снизу вверх, одновременный удар левым ножом в живот, и тут же, как продолжение движения, подсечка под опорную ногу. Грязный, эффективный приём, рассчитанный на мгновенное убийство или, как минимум, на тяжёлое ранение. Артём не блокировал. Его тело, ведомое новыми инстинктами, вшитыми в спинной мозг, просто утекало от атак, как вода утекает сквозь пальцы. Он отклонился корпусом назад ровно настолько, чтобы остриё её ножа прошло в миллиметре от его кадыка. Он повернул бёдра, и её второй нож вспорол воздух рядом с его животом, не задев даже одежды. И в тот же самый момент, когда она, по инерции, подалась вперёд, его собственный нож, развёрнутый тупой стороной, коснулся её незащищённого бока, обозначив колющий удар в печень. Другая рука легла ей на затылок, направляя её голову вниз, прямо на выставленное колено. Он не наносил ударов, только обозначал их, но каждое его касание было смертельным.
— Видели? — спросил он, когда Доминика, запыхавшись, остановилась и отступила на шаг, тяжело дыша. — Она атаковала трижды. Я не блокировал ни разу. Я даже не сдвинулся с места. Но в реальном бою я бы убил её трижды за эти две секунды. Уклонение и контратака в одном движении. Это основа. Это то, что спасёт вам жизнь. Теперь вы. Разбиваемся на пары. Доминика, ты работаешь с Ликой. У неё есть задатки, но она слишком напряжена. PanzerPapa, ты с Надеждой. Учи её не бояться твоей массы. Алиса, ты со мной. Начали. Работаем до седьмого пота.
Тренировка была жестокой. Артём не жалел никого, и в первую очередь — себя. Он гонял их, как цепных псов, до седьмого пота, до дрожи в коленях, до кровавых мозолей на ладонях, заставляя повторять одни и те же движения сотни, тысячи раз, пока они не начинали получаться на уровне мышечной памяти, на уровне рефлексов, когда тело действует быстрее, чем мозг успевает осознать опасность. Уклон влево — колющий удар в печень. Уклон вправо — режущий по горлу, от уха до уха. Поднырнуть под замах вражеской руки — удар снизу вверх в подмышечную артерию, где проходит толстый пучок нервов и сосудов. Упасть на спину, не сопротивляясь падению — ударить ногой в пах набегающему врагу, перекатиться через плечо, вскочить, снова занять стойку. Он показывал им самые грязные, самые эффективные, самые запрещённые в любом цивилизованном обществе приёмы, подсмотренные им у мобов, у мародёров, у самой Системы. Приёмы, нацеленные не на победу по очкам, не на красивый нокаут, а на мгновенную смерть или, как минимум, на такое тяжёлое увечье, которое выведет врага из строя и сделает его лёгкой добычей. Удары в глаза, в горло, в пах, в коленные суставы. Захваты, ломающие пальцы и запястья. Укусы. Всё, что могло дать хоть малейшее преимущество.
PanzerPapa, неуклюжий и медлительный от природы, поначалу был абсолютно беспомощен. Его огромная, медвежья сила была бесполезна, если он не мог догнать более быстрого и ловкого противника. Надежда, лёгкая и быстрая, просто уходила от его неуклюжих замахов, и её нож раз за разом касался его незащищённых боков и горла. Он злился, рычал, но ничего не мог поделать. Артём остановил их и подошёл к PanzerPapa.
— Ты думаешь не так, — сказал он, глядя ему в глаза. — Ты пытаешься быть быстрым. Это не твоё. Твоё — быть несокрушимым. Перестань гоняться за ней. Жди. Используй свою массу как щит и как таран. Ты — живой таран, PanzerPapa. Твоё главное оружие — не этот тесак. Твоё оружие — ты сам. Твоя масса. Твоя сила. Дай им ударить тебя. Позволь им поверить, что они побеждают. Пока они будут удивляться, что ты не упал, что ты всё ещё стоишь, несмотря на их удары, ты сгребёшь их в охапку и сломаешь, как медведь ломает охотника. Понял?
PanzerPapa посмотрел на него, потом на свои огромные ручищи, потом на Надежду. И кивнул. В следующем спарринге он уже не бегал. Он стоял, слегка пригнувшись, прикрывая голову и корпус руками. Надежда, следуя указаниям, атаковала, нанося быстрые, но неглубокие порезы по его рукам и плечам. PanzerPapa терпел. Он ждал. И когда она, поверив в свою безнаказанность, подошла слишком близко, чтобы нанести «смертельный» укол в горло, он резко раскрылся, сгрёб её в свои объятия, сжал — и она не смогла даже пошевелиться.
— Вот так, — одобрительно кивнул Артём. — В реальном бою ты бы сейчас сломал ей позвоночник. Или просто задушил. Молодец. Дальше.
Надежда была самой сложной ученицей. Она боялась собственной силы, собственной скрытой природы. Боялась, что, начав убивать, она снова превратится в «Кару» — бездушную, безэмоциональную машину для убийств, какой она была создана. Её движения были скованными, неуверенными, она постоянно оглядывалась на Артёма, ища одобрения или подтверждения, что она всё ещё «хорошая». Артём подошёл к ней, когда она в очередной раз уронила нож, не в силах нанести даже обозначенный удар по манекену, который они соорудили из обломков.
— Подними, — сказал он ровным голосом.
Она подняла, её руки тряслись.
— Смотри на меня. Не на нож, не на манекен. На меня. Ты боишься стать чудовищем. Это хорошо. Это значит, что ты им не стала. Чудовища не боятся. Им всё равно. Они не дрожат, когда держат оружие. Ты — дрожишь. Ты плакала, когда Вадим исчез. Ты сжималась от ужаса, когда слышала Крик. Ты — человек, Надежда. Пока тебе не всё равно, пока ты боишься за других и за себя — ты человек. Используй этот страх. Пусть он сделает тебя осторожной. Пусть он обострит твои чувства, сделает тебя быстрой, как загнанный зверь. Но не дай ему парализовать тебя. Не дай ему превратиться в оцепенение. Потому что, если ты не убьёшь сегодня, если ты не перешагнёшь через этот страх, завтра ты умрёшь. И вместе с тобой умрёт та человечность, которую ты так бережёшь. Она просто исчезнет, рассыплется белым пеплом, как те люди. Ты поняла меня?
Надежда посмотрела на него полными слёз глазами. Слёзы текли по её грязным щекам, оставляя светлые дорожки. Она медленно, глубоко вздохнула и кивнула. Потом повернулась к манекену. Её хватка на рукояти ножа стала крепче. Она сделала выпад — неуклюжий, но гораздо более решительный, чем раньше. Лезвие вонзилось в «горло» манекена.
— Хорошо, — сказал Артём. — Ещё сто раз. И чтобы каждое попадание было в одну точку.
Они тренировались три часа без перерыва. Люди падали от усталости, их мышцы сводило судорогой, лёгкие горели огнём. Но Артём поднимал их. Он был безжалостен. Он был жесток. Он был их единственной надеждой. И они это понимали. Они скрипели зубами, глотали слёзы боли и бессилия, но поднимались и продолжали. Потому что альтернативой была смерть. Белая, стерильная, безликая смерть.
В полдень, когда багровое солнце стояло в зените, заливая руины удушливым, кровавым светом, он объявил привал. Они ели холодные, безвкусные сухпайки, запивая тёплой, пахнущей хлоркой водой, и молчали. Каждый думал о своём. О тех, кто исчез утром. О тех, кто может исчезнуть в полночь. О том, что им предстоит. О том, смогут ли они убить. Смогут ли они выжить.
— Хватит отдыхать, — сказал Артём, поднимаясь и разминая затёкшие плечи. — Солнце сядет через шесть часов. К этому моменту вы должны быть готовы не просто драться — вы должны быть готовы убивать. Последний цикл. Отрабатываем связки в парах. Потом — выход.
Журнал ошибок, запись №183
Время: 17:30:00 четырнадцатого дня Эры Хаоса
Локация: Москва, промзона у Третьего транспортного кольца — охота
Сумерки сгущались, окрашивая руины промзоны в грязно-оранжевые, тревожные тона. Отряд вышел на охоту. На этот раз Артём вёл их не в обход опасных мест, не по тихим, забытым дворам, а прямо к ним, в самое сердце тьмы. Лин, идущая впереди, словно тень, чувствовала скопления мобов, оставшихся в городе после утренней чистки. Слабые были уничтожены Директивой. Остались только те, кто перешагнул заветный десятый уровень, или те, кто, как ни странно, был частью самой Системы и не подлежал удалению — мобы-охранники, патрульные, живые ловушки. Город стал одновременно и более пустым, и более опасным. Те, кто выжил, были сильнее, злее и опытнее.
Их целью был старый, полуразрушенный заводской цех, который облюбовала стая «Панцирников» — тварей двенадцатого-пятнадцатого уровней. Это были гуманоидные мобы, ростом около двух метров, покрытые прочным, сегментированным хитиновым панцирем грязно-бурого цвета. Вместо рук у них были длинные, острые как бритвы когти-лезвия, способные вспороть даже армейский бронежилет. Они были быстры, живучи, умны настолько, насколько может быть умна стайная тварь, и невероятно опасны в ближнем бою. Идеальная цель для «фарма». Идеальный экзамен для его «курсантов».
Артём остановил отряд у пролома в бетонном заборе, окружавшем цех. Он подал знак рукой, и все замерли, прижавшись к стене, стараясь даже дышать через раз.
— Правила боя, — тихо, почти шёпотом, сказал он, и его голос был едва слышен в тишине умирающего города. — Никакой самодеятельности. Никакого геройства. Работаем только так, как тренировались, как по нотам. Я иду первым, принимаю на себя основную массу, отвлекаю самых сильных. Доминика — на левом фланге, твоя задача: добивать раненых, отвлекать на себя тех, кто попытается обойти меня. PanzerPapa — ты центр. Твоя задача: стоять насмерть и не дать им прорваться к Алисе и Надежде. Стоишь как скала, как бетонная стена. Кто подходит — ломаешь, душишь, рвёшь. Лика — ты прикрываешь правый фланг. Смотришь, чтобы никто не зашёл сбоку. Надежда, Алиса — вы держитесь строго за спиной PanzerPapa. Ваша задача — смотреть по сторонам, вертеть головами на триста шестьдесят градусов и кричать, если увидите угрозу. Ваш крик может спасти чью-то жизнь. И главное, самое важное: каждый удар, который вы наносите, должен быть смертельным или, как минимум, калечащим. Не тратьте силы на царапины, на удары по панцирю. Цельтесь в сочленения, в глаза, в горло, в пах — туда, где броня слабее или отсутствует вовсе. Всё поняли?