Юрий Драздов – Режим деградации. Том 5. Переборка (страница 4)

Они молча кивнули. В их глазах, в свете угасающего дня, горел страх. Но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Холодная, стальная решимость. Они были готовы.

— Тогда погнали, — сказал Артём и первым шагнул в пролом.

Внутри цеха было темно, хоть глаз выколи. Пахло машинным маслом, ржавым металлом, гнилью и чем-то сладковатым, тошнотворным — так пахнет разлагающаяся плоть, смешанная с секретом хитиновых желёз. «Панцирники» копошились в дальнем конце огромного помещения, у остова старого, ржавого станка. Их было около дюжины. Увидев Артёма, одинокую фигуру, стоящую в луче тусклого света, они издали скрежещущий, полный ярости и голода клич и, клацая когтями по бетонному полу, бросились в атаку.

Артём не стал ждать, пока его окружат. Он прыгнул вперёд, прямо в самую гущу набегающих тварей, и его нож с мачете заработали, как две молнии, рассекающие тьму. Первый «Панцирник» попытался ударить его когтями сверху вниз, рассчитывая развалить его пополам. Артём ушёл вбок, плавным, текучим движением, пропуская удар мимо, и вонзил нож в узкую, едва заметную щель между хитиновыми пластинами на шее твари. Лезвие вошло по самую рукоятку. Тварь захрипела, из раны хлынула густая, чёрная жижа, и она рухнула на колени. Второй атаковал сбоку, заходя с мёртвой зоны. Артём пригнулся, и его когти просвистели над головой, срезав несколько волосков. Он ударил мачете по ноге твари, целясь в коленный сустав. Хруст. «Панцирник» взревел и рухнул, не в силах больше стоять.

Сзади уже кипел бой. PanzerPapa, как и было приказано, стоял живой стеной, широко расставив ноги и выставив вперёд свой огромный тесак. Один «Панцирник» бросился на него, выставив когти вперёд, целясь в грудь. PanzerPapa принял удар на корпус — когти с визгом вспороли его куртку и оставили глубокие, кровоточащие царапины на бронежилете, но не пробили его. Он даже не покачнулся. Вместо этого он сгрёб тварь в свои медвежьи объятия, сжал с нечеловеческой силой и с рёвом, полным ярости и боли, рванул. Раздался отвратительный, влажный хруст ломающегося хитина и костей. «Панцирник» взвизгнул, задёргался в конвульсиях и обмяк, превратившись в бесполезный кусок плоти.

Доминика плясала вокруг другого, нанося быстрые, жалящие удары своими двумя ножами в сочленения панциря. Она не пыталась пробить толстую броню — она делала тварь неподвижной, перерезая сухожилия на ногах и руках, превращая её в беспомощный, вопящий кусок мяса. А потом, когда «Панцирник» рухнул, не в силах двигаться, она наклонилась над ним и одним точным, выверенным ударом вонзила нож в его глаз. Тварь дёрнулась и затихла.

Лика, стиснув зубы так, что на скулах вздулись желваки, сражалась с молодым, но очень агрессивным «Панцирником». Она вспомнила всё, чему её учили: уклон влево — контрудар в печень. Уклон вправо — режущий по горлу. Её движения были ещё неуклюжими, неотточенными, в них не хватало плавности, но в них чувствовалась отчаянная, животная решимость выжить. Она пропустила сильный удар по плечу, когти вспороли кожу, и она вскрикнула от боли, но не остановилась. Используя инерцию своего падения, она вонзила кинжал в незащищённое горло твари. «Панцирник» захрипел, забулькал чёрной жижей и рухнул на неё, придавив своей тяжестью.

Надежда и Алиса, дрожа всем телом, стояли за спиной PanzerPapa, сжимая ножи побелевшими пальцами. Они пока не вступали в бой — им не хватало ни сил, ни опыта, ни духу. Но они смотрели. Жадно, не отрываясь. Учились. Запоминали каждое движение, каждый приём, каждую ошибку. Их время ещё придёт.

Бой длился минут десять, но для них он растянулся на целую вечность. Артём, залитый чужой, чёрной кровью, с головы до ног, добил последнего, самого крупного «Панцирника» и огляделся, тяжело дыша. Они победили. Двенадцать тварей были мертвы и лежали на грязном бетонном полу в лужах собственной жижи. Его отряд, израненный, уставший до предела, но живой, стоял среди трупов, и в их глазах, несмотря на боль и усталость, горел огонь победы.

— Добивайте раненых, — скомандовал Артём, вытирая мачете о хитиновый панцирь. — Надежда, Алиса — это ваша работа. Не стойте столбами. Каждый добитый враг — это драгоценный опыт. Не упускайте его. Это ваш шанс.

Надежда, бледная как полотно, вышла из-за спины PanzerPapa и на негнущихся ногах подошла к бьющемуся в агонии «Панцирнику», которому Доминика перерезала сухожилия. Тварь шипела, щёлкала когтями, но не могла даже подняться. Надежда занесла нож, её руки ходили ходуном, но в глазах, полных слёз, была решимость.

— Я не могу, — прошептала она, и её голос сорвался.

— Можешь, — твёрдо сказал Артём, подходя к ней сзади и останавливаясь в шаге. Он не давил, но его присутствие было ощутимым. — Это не убийство. Это добивание. Это милосердие. Ты прекращаешь его мучения. И ты спасаешь себя и своих друзей. Помни о тех, кто исчез утром. Помни о Вадиме. Бей. В глаз.

Надежда зажмурилась, и по её щекам потекли слёзы. А потом она резко, со всхлипом, ударила. Лезвие, ведомое не силой, а отчаянием, вошло точно в глаз твари. «Панцирник» дёрнулся в последний раз и затих. Надежда открыла глаза, посмотрела на свои руки, залитые чёрной жижей, на нож, всё ещё торчащий в глазнице. И не закричала. Она просто стояла и смотрела, и её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Что-то в ней изменилось в этот момент. Что-то сломалось, но что-то и родилось заново. Она перешагнула через свой главный страх.

Алиса, глядя на неё, тоже подошла к другому раненому «Панцирнику». Её лицо было белым как мел, губы дрожали, но рука, сжимающая маленький стилет, была на удивление твёрдой. Её «Чтение», её дар видеть структуру мира, возможно, подсказал ей самое уязвимое место, самый короткий путь к смерти твари. Она ударила быстро, точно, без колебаний. Лезвие вошло в тонкую мембрану под нижней челюстью и пронзило мозг. Тварь умерла мгновенно.

— Молодцы, — сказал Артём, и в его голосе, впервые за долгое время, промелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Теперь вы бойцы. Опыт получили?

Надежда, всё ещё глядя на свои руки, кивнула.

— Я... я чувствую это. Я стала сильнее. Мои мышцы... они как будто налились силой. Я... девятый уровень.

Алиса тоже кивнула, не в силах говорить.

— Шестой, — прошептала она. — Я поднялась на два уровня за один удар.

— Это потому, что ты добила тварь, которая была намного старше и сильнее тебя, — пояснил Артём. — Система всегда щедро вознаграждает тех, кто рискует, кто бросает вызов превосходящему противнику. Запомните это. Риск — это самая выгодная валюта в этом мире.

Он посмотрел на остальных. Доминика сияла, несмотря на усталость и кровь на лице — она взяла двенадцатый уровень и чувствовала прилив сил. Лика, превозмогая боль в раненом плече, улыбалась — она достигла заветного десятого уровня. Она была в безопасности. PanzerPapa, огромный и молчаливый, тоже поднялся до девятого. Оставалось всего ничего.

— Идём дальше, — сказал Артём, забрасывая на плечо рюкзак. — Ночь только начинается. У нас ещё семь часов до полуночи. Мы успеем. Мы должны успеть.

Журнал ошибок, запись №184

Время: 22:00:00 четырнадцатого дня Эры Хаоса

Локация: Москва, руины у Зоопарка — ночной привал

Они сделали привал в том же павильоне, откуда ушли на охоту. За пять часов непрерывных, изматывающих боёв они уничтожили ещё две стаи мобов — одну «Гончих Хаоса» и одну группу «Собирателей», забредших в промзону. PanzerPapa, добив особенно крупную и злобную гончую, наконец перешагнул заветный десятый уровень. Он сидел у костра, огромный, усталый, залитый чужой кровью, и молча смотрел на огонь, словно не веря, что всё ещё жив. Надежда, к её собственному удивлению, была уже на десятом — она смогла перебороть свой глубинный, экзистенциальный страх и дралась с отчаянием обречённого, которое, как оказалось, было не менее эффективно, чем холодный расчёт. Алиса, самая слабая физически, но, возможно, самая сильная духом, была на восьмом уровне. Ей оставалось два уровня. Два часа до полуночи. Они успевали. Они должны были успеть.

Артём сидел чуть поодаль от костра, в тени, и методично, с каким-то маниакальным упорством, чистил свой иззубренный, покорёженный нож Чистюли. Маслянистая чёрная жижа, застывшая на лезвии, с трудом отходила даже под тряпкой. Лин, как всегда бесшумно, подошла и села рядом с ним на холодный бетонный обломок. Она долго молчала, глядя на пляшущие языки пламени, которые отражались в её чёрном, бездонном глазу.

— Ты спас их, — сказала она наконец, и её голос был тихим, почти интимным. — Ты сделал невозможное. За один день превратил испуганных, сломленных, отчаявшихся людей в убийц. В бойцов. В хищников, которые способны выжить в этом новом мире. Я смотрела на вероятности, Артём. Утром у них не было ни единого шанса. Сейчас... сейчас они есть.

— Я не спасал их, — ответил Артём, не поднимая глаз от своего занятия. Его голос был ровным, безэмоциональным. — Я заставил их эволюционировать. Это совсем другое. Спасение — это акт милосердия. Эволюция — это акт насилия. Насилия над собой, над своими страхами, над своей природой. Я просто создал условия, в которых у них не было другого выбора, кроме как измениться или умереть.

— Ты стал жестоким, Артём, — сказала Лин, и в её голосе не было осуждения, только констатация факта. — Раньше, ещё несколько дней назад, ты бы страдал от каждой смерти, от каждого проявления насилия. Ты бы мучился виной, искал бы другие пути, пытался бы договориться. Сейчас ты раздаёшь насилие, как паёк. Холодно. Расчётливо. Без тени сомнения. Ты смотришь на своих людей не как на друзей, а как на... ресурс, который нужно модернизировать.