Юрий Драздов – Режим деградации. Том 5. Переборка (страница 1)
Юрий Драздов
Режим деградации. Том 5. Переборка
Глава 21. Нулевой пациент
В тишине, наступившей после того, как стихли отголоски боя со Стражем, Артём Волков впервые за долгое время почувствовал нечто, отдалённо напоминающее страх. Не тот животный страх, что заставляет бежать или драться, а глубинный, экзистенциальный ужас перед осознанием того, что привычный мир не просто рухнул, а продолжает рассыпаться, меняя свои законы быстрее, чем человеческий разум способен их осмыслить. Он сидел, привалившись спиной к остову сгоревшего грузовика, и смотрел на восток, где небо из багрового медленно становилось пепельно-серым, словно сама природа выцветала, теряла свои краски под натиском новой, чуждой реальности. За его спиной, в развалинах старого павильона на территории бывшего зоопарка, вповалку спали его люди — те, кто остался. Они были измотаны до предела, их тела, покрытые синяками, ссадинами и свежими шрамами, требовали отдыха, но даже во сне их лица были напряжены, а пальцы, даже расслабленные, всё равно подёргивались, словно продолжали сжимать рукояти ножей. Бой со Стражем, который он каким-то чудом сумел обратить в бегство, израсходовав почти все свои силы и остатки драгоценной взрывчатки, высосал из них последние соки. Но они были живы. Почти все.
Его руки, лежащие на коленях, были покрыты свежими порезами и ожогами от кристаллической крошки, которая, как рой разъярённых ос, впивалась в кожу при каждом ударе по телу Стража. Нож Чистюли, который он сжимал в правой руке, был зазубрен, как старая пила, а лезвие мачете в левой и вовсе пошло глубокой трещиной, грозившей разломить его пополам при следующем же сильном ударе. Сталь против Хаоса. В тот раз сталь проиграла. Он смог лишь нанести Стражу несколько глубоких ран, заставив того отступить для регенерации, но убить не смог. Уровень 30+ оказался непреодолимой стеной для его двадцатого, и это понимание жгло его изнутри сильнее, чем все раны, вместе взятые. Он, «Мастер рукопашного боя», «Дьявол с Тверской», оказался бессилен против высшего творения Системы.
И теперь он ждал. Ждал, когда часы в его голове, те самые, что отсчитывали время, отпущенное его людям, пробьют шесть утра. Он чувствовал приближение этого момента кожей, каждой клеточкой своего изменённого тела. Воздух стал плотным, как желе, и вибрировал на одной, низкой, тошнотворной ноте, которая, казалось, проникала прямо в кости, заставляя их ныть. Так бывает перед землетрясением, когда животные начинают беспокоиться и бежать в горы. Или перед цунами, когда океан вдруг отступает, обнажая дно, усеянное skeletons of ships and sea creatures. Мир затаил дыхание, готовясь к чему-то чудовищному.
— Артём.
Он обернулся, выныривая из своих мрачных раздумий. Лин стояла в проёме разрушенной стены, её фигура, закутанная в старый плащ, казалась частью этих руин — такой же древней и печальной. Она не спала, как и он. Её разноцветные глаза — карий, человеческий, и абсолютно чёрный, в котором, казалось, плескалась сама бездна Хаоса, — смотрели на него с выражением, которого он раньше не видел. Это была не жалость, не страх, не привычный фатализм древнего существа, повидавшего тысячи смертей. Это была скорбь. Глубокая, всеобъемлющая, почти материнская скорбь существа, которое уже видело, как умирают миры, как рассыпаются в прах цивилизации, как гаснут звёзды, и сейчас наблюдает рождение нового мира — в муках, в крови, в невыносимых криках тех, кому не суждено стать его частью.
— Начинается, — сказала она одними губами, и её голос, едва слышный, прозвучал как приговор.
И в этот момент мир сошёл с ума.
Журнал ошибок, запись №181
Время: 06:00:00 четырнадцатого дня Эры Хаоса
Локация: Москва, везде и нигде — Час Ч
Тишина взорвалась. Не звуком в привычном понимании — для этого не существовало слов. Это был крик, который нельзя услышать ушами, но от которого невозможно спрятаться. Миллионы криков, миллиарды, слившихся в один непрерывный, душераздирающий, всепроникающий вой, который, казалось, исходил не из человеческих глоток, не из пастей чудовищ, а из самой ткани реальности, из каждого атома воздуха, из каждого камня руин. Артём не слышал его ушами — он чувствовал его костями, зубами, каждой клеткой своего изменённого тела, каждым шрамом, который вдруг начал ныть с новой силой. Это был крик тех, кого Система только что признала «нежизнеспособным балластом». Тех, кто не дотянул до десятого уровня. Тех, кто был недостаточно быстр, силён, хитёр или жесток, чтобы заслужить право на существование в новом мире. Тех, кто просто пытался выжить, но не смог адаптироваться достаточно быстро.
Город содрогнулся. Руины, и без того шаткие, заходили ходуном, словно по ним прокатилась невидимая гигантская волна. С потолка их убежища посыпалась бетонная крошка, мелкая пыль, куски штукатурки. Люди проснулись мгновенно, вскакивая и хватаясь за оружие — кто за бесполезный автомат, кто за нож, — но тут же замирали, парализованные ужасом происходящего. Их лица, ещё хранившие следы сна, искажались гримасами боли и непонимания. Они тоже слышали этот Крик. Они тоже чувствовали его каждой частичкой своего существа.
Артём выбежал наружу, на открытое пространство, спотыкаясь о камни и обломки. Ему нужно было видеть. Нужно было понять масштаб, осознать всю чудовищность того, что делала Система. Он должен был стать свидетелем, чтобы потом, если он выживет, помнить. Помнить и рассказать тем, кто придёт после.
Красный рассвет, только начавший окрашивать небо в зловещие, кровавые тона, внезапно померк. Его сменило мертвенное, белое, стерильное сияние, лишённое видимого источника, словно само пространство начало светиться изнутри, обнажая свою истинную, безжалостную природу. И в этом свете он увидел их. Фигуры людей, застывшие в самых разных, часто нелепых и трагичных позах — кто-то бежал, пытаясь скрыться от неотвратимого, кто-то прятался за обломками, кто-то сидел, обхватив голову руками в бессильном отчаянии, кто-то стоял на коленях, молитвенно сложив руки и глядя в это белое, пустое небо. Они были повсюду: на улицах, в окнах разрушенных зданий, на крышах, в подворотнях. Они были полупрозрачными, как голограммы, и от них исходило это самое белое свечение, словно их души, их «Искры», вырывали из тел и заставляли светиться перед тем, как навсегда погасить. Он видел их ауры — слабые, тусклые, едва тлеющие, цвета грязного белья. Уровень ниже десятого. Смертный приговор, подписанный бездушным алгоритмом.
Процесс удаления был не быстрым и не милосердным. Система не просто стирала их из реальности, как ошибочную строку кода. Она словно выдёргивала их из ткани бытия, разрывая тысячи невидимых нитей, связывающих их с миром, и каждый такой «выдерг» сопровождался новой волной беззвучного, но оттого ещё более невыносимого крика. Артём смотрел, как одна из фигур — молодая женщина с ребёнком на руках, застывшая у входа в подвал, — начала медленно рассыпаться, словно сделанная из пепла. Сначала исчезли ноги, превратившись в серую, невесомую пыль, которую тут же подхватил и развеял несуществующий ветер. Потом туловище, потом руки, всё ещё прижимающие к груди призрачный, светящийся силуэт младенца. Ребёнок исчез мгновением раньше, и его крик — тонкий, пронзительный — на секунду перекрыл общий вой. Последним исчезло её лицо — молодое, красивое, но искажённое не физической болью, а бесконечным, вселенским недоумением. «За что? Я же просто пыталась выжить. Я же просто хотела спасти своего ребёнка. Я же никого не убивала». Ответа не было. Только белое сияние и пустота на том месте, где секунду назад стоял человек.
Мужчина в некогда дорогом, а теперь изодранном деловом костюме, стоявший на коленях посреди улицы и, кажется, читавший молитву, рассыпался в прах за секунду, даже не успев поднять головы. Группа мародёров, застывших в момент дележа скудной добычи — консервных банок и патронов, — исчезла, оставив после себя только облачка серой пыли, которые медленно оседали на асфальт. Стая одичавших собак, жавшихся друг к другу у теплотрассы, исчезла с жалобным, леденящим душу воем. Сотни, тысячи, десятки тысяч фигур по всему городу исчезали одна за другой, и их предсмертный беззвучный крик сливался в чудовищную, сводящую с ума какофонию, от которой хотелось разбить себе голову о камни, разорвать барабанные перепонки, выколоть глаза — лишь бы не слышать, не видеть, не чувствовать этого вселенского ужаса.
Это длилось минуту. Всего одну минуту. Но Артёму она показалась вечностью. Вечностью, проведённой в аду, где нет огня и серы, а есть только холодный, безжалостный свет и крики тех, кого ты не можешь спасти.
А потом всё стихло. Так же внезапно, как и началось. Белое сияние погасло, и мир снова погрузился в багровый полумрак, который теперь казался почти родным, почти уютным по сравнению с тем, стерильным ужасом. Крики исчезли, оставив после себя звенящую, неестественную тишину. Осталась только эта тишина. Ещё более глубокая и страшная, чем раньше. Тишина кладбища, с которого только что вывезли всех мертвецов, оставив только пустые, разверстые могилы. Тишина города, из которого вынули жизнь.
Артём медленно, словно в кошмарном сне, опустился на колени. Его мутило. Рвотные спазмы подкатывали к горлу, но он сдерживал их усилием воли. Не от вида смерти — он видел её слишком много за последние дни, она стала его постоянным спутником. От осознания собственного чудовищного, абсолютного бессилия. Он, «Мастер рукопашного боя» двадцатого уровня, «Дьявол с Тверской», легенда среди «Пустых», стоял и смотрел, как убивают его мир, как стирают из реальности тысячи живых существ, и не мог сделать ничего. Абсолютно ничего. Он не мог ударить этот свет ножом, не мог заслонить собой тех людей, не мог даже закричать в ответ — его крик потонул бы в этом безмолвном вое. Он был никем. Пылью. Таким же «балластом», только временно пощажённым.