Юрий Драздов – Пробуждение Реальности (страница 4)

Александр выставил перед собой нож, крепко, до побелевших костяшек, сжав рукоять. Рукоять, обмотанная старой, потрескавшейся изолентой, казалась игрушечной, ненадежной, готовой рассыпаться в любой момент. Клинок дрожал в такт мелкой дрожи в коленях и во всем теле. Он сглотнул вязкую слюну, смешанную с кровью, и попытался придать голосу твердость.

— Фу, — хрипло, одними губами, едва слышно выдавил он. Голос сел, сорвался на шепот. Он откашлялся, прочищая горло, и попытался снова, громче: — Фу! Пошел вон! Фу, я сказал!

Пес не «фукал». Он не реагировал на звуки человеческого голоса. Он сделал шаг вперед. Медленный, крадущийся, плавный, как перетекание жидкости. Когти на его лапах, выглядывающие из-под игольчатой шерсти, были не просто роговыми наростами. Они выглядели как обломки ржавой арматуры, вросшие прямо в гниющее мясо, покрытые засохшей кровью и все той же зеленоватой слизью. Каждый шаг сопровождался тихим скрежетом — когти царапали камень.

«Я не сдохну в первую минуту, — мысль пронеслась в голове, холодная, ясная, отрезвляющая лучше любого кофе, лучше любого совета. Она вытеснила панику, страх, растерянность. — У меня есть нож. В кино все просто. Герой выставляет нож, собака напарывается на него и умирает. Все просто. Все должно быть просто».

Александр сделал то, что делали сотни, тысячи киногероев до него. Он выставил нож перед собой, направив острие в сторону приближающейся твари, и широко расставил ноги для лучшей устойчивости. Принял стойку «я сейчас тебя порежу, злая собака». Глубоко вдохнул, стараясь игнорировать боль в сломанном носе.

Пес прыгнул.

Это было не плавное, предсказуемое движение. Это был взрыв. Взрыв гнилой плоти, черной игольчатой шерсти и зеленоватой слизи. Тварь метнулась вперед и вверх, но не прямо на нож, как надеялся, как молился про себя Александр. Она вильнула в воздухе, изогнувшись немыслимым, невозможным для живого существа с позвоночником образом, обошла выставленный клинок по широкой, размашистой дуге, словно знала, что это оружие, и умела его избегать.

Александр успел только вскрикнуть — коротко, испуганно, по-детски. Он попытался отшатнуться, отступить назад, но поздно. Ноги не слушались, тело было медленным, неповоротливым.

Челюсти сомкнулись на его левом плече.

Автор делает акцент на реалистичности боли. Это был не укол. Не укус комара или даже осы. Не та боль, которую показывают в кино, где герой мужественно морщится и продолжает сражаться. Это была рвущая, выкручивающая, раздирающая боль, от которой мир схлопнулся до одной ослепительно-белой, пульсирующей точки. Клыки пропороли кожу, разорвали мышцы, вгрызлись в кость ключицы, и Александр почувствовал, как они скребут по ней, оставляя глубокие борозды. Зеленая, ядовитая слюна попала в открытую рану, и плоть зашипела, запузырилась, словно ее прижгли каленым железом.

[HP: 45/100]

Цифра в углу зрения дернулась, красная полоска стремительно, с пугающей скоростью ужалась ровно вполовину. А потом начала пульсировать и мигать, окрашиваясь в более темный, зловещий алый цвет.

[Кровотечение]

[Отрицательный эффект: Отравление кислотой]

Пес рванул головой, мощным, резким движением, пытаясь повалить добычу на землю, разорвать горло, добраться до самых уязвимых мест. Александр закричал. На этот раз громко, отчаянно, на пределе легких, срывая голосовые связки в клочья. Крик получился высоким, визгливым, полным боли и животного ужаса. Он рухнул на спину, выпустив нож из ослабевших, разжавшихся пальцев правой руки. Ржавый клинок звякнул о брусчатку, подпрыгнул и отлетел в сторону, в вязкую грязь, где и застрял, поблескивая в свете двух лун.

Тварь нависла над ним, придавив грудью к земле. Из пасти, все еще сжимающей плечо, капала густая, темная кровь Александра, смешанная с зеленой ядовитой жижей. Вонь гниющей плоти, падали и кислоты ударила в нос с новой силой, вызывая рвотный спазм, подкатывающий к горлу. Он видел перед собой только зеленые, горящие голодом глаза и оскаленную, вывернутую пасть с клыками в собственной крови.

[HP: 20/100]

Полоска стала крошечной, почти незаметной. Она пульсировала в углу зрения, как тревожный маячок, отсчитывая последние секунды его жизни. В глазах темнело, краски мира тускнели, звуки становились глуше. Александр вдруг с ужасающей, кристальной ясностью понял, что умирает. Вот так. Глупо. Не успев ничего понять, не успев ни с кем попрощаться, не успев даже толком осознать, куда он попал. Прямо на остановке «Грибок». В первую же минуту. Как и боялся.

Он забился в конвульсиях, в агонии, пытаясь сбросить с себя тушу пса, освободиться из мертвой хватки. Уперся ногами в землю, отталкиваясь из последних, тающих сил. Спина заелозила по острому щебню, камни впивались в позвоночник, раздирая остатки рубашки и кожу на спине. Ему было уже все равно. Адреналин, мощной волной хлынувший в кровь, на короткое время притупил боль в плече, оставив только животный, всепоглощающий ужас и единственную, пульсирующую в висках мысль: «Двигаться! Двигаться, иначе сожрут заживо!»

---

Сцена 4: Победа грязью

Он уперся ногами в грудь пса, пытаясь отпихнуть его от себя, выиграть хоть несколько сантиметров пространства, хоть глоток воздуха. Подошвы дешевых офисных туфель, купленных на распродаже в прошлом году, скользили по игольчатой, твердой, колючей шерсти, не находя сцепления. Пес рычал, и рык этот был низким, вибрирующим, он отдавался в грудной клетке Александра, заставляя внутренние органы дрожать. Тварь снова рванула плечо, и он почувствовал, как клыки вгрызаются глубже, как рвутся мышечные волокна. Перед глазами все поплыло, мир сузился до узкого туннеля, в конце которого маячила чернота.

Правая рука, свободная, судорожно шарила вокруг, ощупывая землю, камни, грязь, пытаясь найти хоть что-то, что можно использовать как оружие. Нож был потерян, отлетел куда-то в темноту. Камни? Слишком мелкие, чтобы нанести серьезный урон. Земля? Пальцы загребали только вязкую, холодную, чавкающую грязь и обломки щебня.

И вдруг — о чудо! — пальцы наткнулись на что-то твердое, тяжелое, угловатое, с острыми гранями. Они инстинктивно, судорожно сжались вокруг этого предмета, впиваясь в него, словно в спасательный круг. Обломок кирпича. Да не простого современного пустотелого, а старого, еще советского, полнотелого красного кирпича с остатками засохшего цементного раствора на одной из граней. И он был покрыт густыми прожилками того самого светящегося голубоватого мха, который рос повсюду в этом проклятом месте.

Мох жег пальцы холодом — неестественным, пронизывающим до костей, словно он прикасался к куску льда. Но Александр этого даже не заметил. Вся его нервная система была сосредоточена на боли в плече и на единственной мысли, которая пульсировала в мозгу.

В голове, сквозь пелену боли, ужаса и подступающей агонии, пробилась одна-единственная, ясная, как удар церковного колокола в морозном воздухе, мысль. Не геройская. Не пафосная. Не из тех, что пишут в книгах про попаданцев, которые с первой минуты становятся великими воинами. Звериная, простая, от отчаяния.

«Я не сдохну в первую минуту. Я не сдохну на этой чертовой остановке».

Это была мысль не человека, привыкшего бороться за премию в конце квартала, за повышение, за одобрение ипотеки. Это была мысль загнанного в угол, раненого, обезумевшего от боли и страха зверя, которому больше нечего терять. Который будет драться до последнего вздоха просто потому, что инстинкт самосохранения сильнее разума.

Пес, почувствовав, что жертва слабеет, что сопротивление становится все более вялым, разжал челюсти на плече, освобождая изувеченную конечность, и метнулся выше — к открытой, незащищенной шее, к горлу, где проходят сонные артерии. Один укус туда — и все будет кончено за секунды.

И вот тут Александр, вложив в это движение весь остаток своих угасающих сил, весь вес своего тела и чистое, незамутненное животное отчаяние, ударил.

Это был не замах битой, не боксерский хук, не отработанное движение. Это был удар наотмашь, слева направо, широкий, размашистый, как будто он бил кувалдой или кузнечным молотом. Тяжелый, массивный обломок кирпича встретился с височной частью черепа твари с отвратительным, мерзким, мокрым хрустом.

Звук был тошнотворным. Не хруст кости живого существа, не звук ломающейся ветки. Скорее, звук ломающейся гнилой, трухлявой деревяшки или раздавливаемого крупного насекомого — мягкий, чавкающий, с мерзким призвуком. И вместе с этим звуком раздался высокий, пронзительный, обиженный скулеж. Скулеж не раненого, умирающего зверя, а сломавшейся техники, механизма, в котором что-то коротнуло, пошло не так. Словно в этой гнилой оболочке скрывалось что-то иное, не живое, а… сконструированное.

Удар был такой силы, вложено было столько отчаяния и адреналина, что тело пса отбросило в сторону на добрый метр. Тварь рухнула на бок, дернула лапой, конвульсивно скребя когтями-арматурой по камням, высекая мелкие искры. Зеленый огонь в глазах мигнул, потускнел, замерцал, как перегорающая лампочка, и погас окончательно, оставив после себя пустые, черные глазницы. Из проломленного, раздробленного черепа потекла не кровь, не мозг, а какая-то черная, маслянистая, густая жидкость, смешанная с голубыми, угасающими искрами раздавленного мха. Жидкость растекалась по брусчатке, впитывалась в землю, шипела.