Юрий Драздов – Палач (страница 1)

Юрий Драздов

Палач

Глава 11. Дневник

Серая мгла Т-4 встретила их не тишиной, а её противоположностью — низким, вибрирующим гулом, сотканным из множества звуков, которые, наслаиваясь друг на друга, создавали симфонию умирающего, но всё ещё живого города. Где-то далеко, на самой границе слышимости, ухали тяжёлые пневматические молоты на разборке остовов старых грузовых кораблей, выброшенных на берег подземного озера ещё во времена Коллапса. Им вторил надрывный, полный механической боли вой сервоприводов гигантских портовых кранов, которые, повинуясь заложенной столетия назад программе, всё ещё пытались передвигать несуществующие грузы. Ближе, буквально в соседнем квартале, хрипло и надсадно лаяла собака-мутант — огромная, облезлая тварь с непропорционально большой головой и светящимися в темноте бельмами глаз. Ей отвечал человеческий крик, полный не боли или ужаса, а какой-то бытовой, усталой, почти ритуальной злобы — так кричат люди, для которых агрессия стала единственным способом коммуникации с миром.

Лекс и Моль стояли, прижавшись к ржавой, покрытой многолетними подтёками и наслоениями краски стене бывшего трамвайного депо. Они втягивали в себя этот воздух, словно измученные жаждой путники, добравшиеся до источника. После стерильной, давящей на барабанные перепонки тишины Чрева Т-3, после космического, всепоглощающего безмолвия насосной станции, где обитали Молчаливые — эти студенистые, непостижимые существа, живущие по законам иной физики, — даже эта какофония, эта симфония распада и агрессии, казалась глотком живительной влаги. Грязной, искалеченной, агонизирующей в конвульсиях, но — жизни. Настоящей, пульсирующей, непредсказуемой жизни, в которой были свои правила и свои, пусть и извращённые, формы.

Однако почти сразу же, словно в насмешку над этой иллюзией безопасности, органы чувств Лекса, заточенные сотнями смертей и возрождений на малейшие признаки опасности, на неуловимые флюиды угрозы, забили тревогу. Его метка на запястье, та самая тонкая полоска под кожей, которая была его идентификатором, его паспортом и его проклятием, обычно пульсировавшая ровным, едва заметным, почти убаюкивающим теплом, вдруг словно ожила. Она не жгла, нет. Огонь Алого Круга, сигнализирующий о начале очередного цикла охоты, погас много дней назад. Сейчас она транслировала иное. Слабый, но непрерывный, назойливый сигнал, похожий на писк комара над ухом в ночной тишине. Глобальное оповещение, та самая алая строка, объявившая его Вечной Целью и назначившая за его голову награду в сто уровней, продолжало действовать с неумолимостью хорошо отлаженного механизма. Координаты его местоположения обновлялись каждый час и транслировались в общий канал. И сейчас он чувствовал это обновление почти физически — не как информацию на интерфейсе, а как натяжение тысяч, десятков тысяч невидимых, эфемерных нитей, привязанных к его метке. Эти нити, дрожа и вибрируя, тянулись от него во все стороны, указывая на него всему огромному, голодному, жестокому Котловану. Он был маяком во тьме. Светочем, на который летели мотыльки-убийцы.

— Они знают, где мы, — прошептала Моль, заметив, как он машинально, уже в который раз за последний час, потирает запястье. Её единственный глаз, воспалённый, красный, слезящийся после долгого, изнурительного пути под землёй, через едкие испарения и клубы спор, беспокойно сканировал окрестности. Она, казалось, вросла в эту среду за несколько минут, слилась с ржавчиной, грязью и битым кирпичом, стала её неотъемлемой частью, ещё одной тенью среди руин. Её способность к мимикрии, выработанная годами жизни в тесных, опасных лазах шахт Гремлинс Хоул, поражала.

— Знают примерно, — поправил Лекс, хотя в глубине души, в том тёмном, потаённом уголке, где ещё теплился уголёк страха, был уверен, что «примерно» вскоре, с каждой минутой, превратится в «точно». — Каждый час — новые координаты. Сигнал уходит в эфир. Нужно уходить с открытого места. Срочно. Пока сюда не стянулись все шакалы округи.

Он развернул перед собой потрёпанную, ламинированную карту Т-4, купленную ещё Вексом, старым алхимиком, за бесценок у одного слепого картографа-мутанта в Т-5. Карта была неточной, полной зияющих белых пятен, обозначенных как «неразведанная зона», и пометок, сделанных корявым, прыгающим почерком, вроде «здесь живут крикуны — не ходить, если дорога жизнь» или «аномалия "стеклянный дождь" — активно в сезон бурь». Но всё же лучше, чем ничего. Т-4, в отличие от хаотичного, лабиринтообразного, словно выросшего из отходов Т-3, был спланирован ещё в довоенные времена, когда существовали такие понятия, как «архитектура» и «градостроительство». Здесь были широкие, хотя и изрытые глубокими воронками от взрывов, заваленные остовами сгоревшей техники проспекты, длинные, геометрически правильные, похожие на гигантские соты кварталы жилых корпусов, превратившихся в вертикальные кладбища, и, что было самым важным для них сейчас, — развитая, разветвлённая сеть подземных коммуникаций. Не такие глубокие, таинственные и чуждые, как «Путь вниз», не такие жуткие, как обиталище Молчаливых, но всё же надёжное укрытие от вездесущих глаз, камер наблюдения и сканеров охотников.

— Сюда, — Лекс ткнул грязным, с обломанным ногтем пальцем в точку на карте, помеченную выцветшим символом и надписью: «Старая штольня метростроя. Затоплена. Опасно. Возможны обвалы». — Если верить карте, а картам в Котловане лучше верить с оглядкой, она соединяется с магистральным дренажным коллектором, который ведёт строго на север, к самой границе с Т-5. Там, у границы, есть старая насосная станция. От неё рукой подать до явочной квартиры Вэйл. Там нас не должны ждать.

— «Не должны», — эхом повторила Моль, и в её голосе прозвучала вся горечь и скепсис человека, который привык, что «должное» и «реальное» в Котловане — это две параллельные вселенные, пересекающиеся только в момент чьей-то смерти. — Красивое слово. Успокаивающее. Жаль только, что в нашем дерьмовом мире оно ничего не значит. Никто никому ничего не должен. Кроме смерти. И ту ещё нужно заслужить или выпросить.

Они двинулись вдоль стены депо, стараясь не выходить на открытые, хорошо просматриваемые участки, где могли быть установлены камеры или где их могли заметить случайные свидетели. Улицы Т-4 разительно, до головокружения, отличались от того, что Лекс видел раньше за свои сто сорок семь циклов. Здесь не было удушающей, клаустрофобной тесноты трущоб Т-9, где люди ютились в ржавых грузовых контейнерах, установленных друг на друга, и в картонных коробках, пропитанных сыростью и мочой. Здесь было пространство. Огромные, пугающие, мёртвые, продуваемые всеми ветрами пространства между остовами некогда величественных, а теперь мрачных, как надгробия, зданий. Многие из них носили на себе следы давних, ожесточённых боёв, которые, казалось, шли здесь десятилетиями, не затихая ни на миг: оплавленные, остекленевшие кратеры от мощных плазменных разрядов, глубокие, рваные борозды на бетоне, оставленные когтями тяжёлых штурмовых мутантов, выбитые взрывной волной, зияющие пустыми глазницами окна верхних этажей. Кое-где среди этих руин виднелись робкие, почти стыдливые признаки жизни: тонкая струйка сизого дыма, поднимающаяся из вентиляционной шахты подвала, едва различимая тень, метнувшаяся от одного остова техники к другому, груда относительно свежих, ещё не успевших пожелтеть и рассыпаться в прах, человеческих и звериных костей у ржавой сточной решётки. Но всё это было каким-то приглушённым, затаившимся, словно придавленным невидимой, но ощутимой плитой. Словно местные обитатели — люди, мутанты, полукровки — чувствовали своим древним, звериным чутьём, что в их сектор вошло что-то новое, чуждое и несоизмеримо более опасное, чем всё, с чем они сталкивались ранее, и предпочли затаиться, переждать бурю в своих глубоких, тёмных норах.

Лекс их понимал. Он и сам был этой бурей. Вернее, её эпицентром. Он нёс с собой хаос, смерть и безумие, привлекая их, словно громоотвод. И единственным способом выжить для всех остальных было держаться от него как можно дальше.

Старая штольня метростроя нашлась на удивление быстро — огромный, зияющий чернотой, словно беззубый рот древнего великана, провал в основании рукотворного холма из строительного мусора, поросшего жёстким, колючим, цепляющимся за одежду кустарником-мутантом с мелкими, ядовито-фиолетовыми ягодами. Вход был частично завален многотонными ржавыми бетонными плитами, покорёженной, ощетинившейся во все стороны арматурой и грудами слежавшегося, спекшегося в единую массу щебня. Но для человека, привыкшего пролезать в самые узкие, непредставимые для обычного существа щели, для человека, чьё тело, изменённое ускоренным метаболизмом, было гибким и жилистым, это не было серьёзной преградой. Лекс пропустил Моль вперёд — её маленькое, искалеченное тело было идеально приспособлено для таких лазов, — а сам задержался на несколько секунд, бросив последний, прощальный взгляд на бесконечно серое, низкое, давящее небо Т-4. Где-то там, в этом лабиринте из бетона, ржавой стали и человеческого отчаяния, уже рыскали охотники, ведомые неумолимым, как сама судьба, сигналом его метки. Они шли по его следу, словно гончие по запаху крови. И где-то там, впереди или позади, возможно, уже стоял, ожидая своего часа, тот, кого он боялся и жаждал встретить больше всего. Палач.