Юрий Драздов – Палач (страница 4)

Это была поступь не просто человека, даже очень крупного и тяжёлого. Это была поступь существа, чья масса, чья внутренняя сила и энергия превосходили обычные человеческие пределы во много, много раз. Существа, которому не нужно было прятаться, красться в тени, заметать следы или бояться быть обнаруженным. Оно пришло. И оно знало с абсолютной, леденящей душу уверенностью, что его добыча здесь. Что она никуда не денется.

— Он здесь, — одними побелевшими губами, почти беззвучно прошептала Моль, и её единственный глаз, расширенный до предела, заполненный первобытным, животным, неконтролируемым ужасом, был устремлён туда же, вверх, в черноту. — Палач.

Лекс не ответил. Его разум, закалённый, словно старый клинок, сотнями смертей и возрождений, сейчас работал не как обычный человеческий мозг, охваченный паникой, а как аварийный вычислительный центр, мгновенно отбрасывая бесполезные эмоции и просчитывая все возможные варианты действий с холодной, безжалостной прагматичностью. Бежать? Сломя голову, в глубь штольни, в неизвестность, которая может оказаться тупиком или, что ещё хуже, тщательно подготовленной ловушкой? Принять бой здесь и сейчас, в этом узком, тесном, как гроб, туннеле, где все его немногочисленные преимущества в скорости и манёвре будут мгновенно сведены к абсолютному нулю, против существа, которое неуязвимо для любой магии, заковано в прочнейшую костяную броню и обладает силой и опытом пяти сотен убитых? Это было бы чистейшим, беспримесным самоубийством. Спрятаться, затаиться? В этом голом, просматриваемом насквозь бетонном мешке, где единственными укрытиями были ржавая вагонетка и груда камней?

Шаги наверху внезапно стихли. Наступила тишина. Ещё более страшная, ещё более гнетущая и невыносимая, чем сам звук этих тяжёлых шагов. Тишина напряжённого, хищного ожидания. Палач стоял прямо над люком, над входом в штольню. Лекс почти физически, своей кожей, ощущал на себе его взгляд — тяжёлый, давящий, пронзающий многометровую толщу бетона и земли, сканирующий его, оценивающий его потенциал, его страх, его готовность умереть.

А потом раздался звук, от которого кровь в жилах Лекса, несмотря на всю его приглушённую эмоциональность, буквально застыла, превратившись в ледяную крошку. Скрип. Тяжёлый, надсадный, полный невыразимой муки и напряжения скрип металла, трущегося о камень. Кто-то — или что-то — медленно, с чудовищной, нечеловеческой, неостановимой силой отодвигал в сторону многотонную, ржавую бетонную плиту, которая, словно надгробный камень, закрывала вход в штольню. Скрип перешёл в низкий, утробный, вибрирующий скрежет камня о камень, от которого, казалось, вибрировали все внутренние органы. С потолка туннеля, словно из прохудившегося мешка, сплошным дождём посыпалась пыль, мелкие острые осколки бетона и куски ржавчины. Лекс инстинктивно вжался в стену, прикрывая голову руками. Моль, словно дикий, загнанный зверёк, метнулась вглубь штольни, в самую темноту, ища хоть какое-то спасение за остовом старой, перевёрнутой вагонетки.

Скрежет стих так же внезапно, как и начался. Вход был открыт.

В туннель, словно вода в открытый шлюз, перекрывая собой всё видимое пространство, хлынул поток серого, тусклого, но после абсолютной темноты подземелья кажущегося ослепительным света с поверхности. А в этом потоке, на фоне светлого, неправильной формы прямоугольника входа, возник чёрный, монолитный, нечеловечески огромный силуэт. Он заполнил собой весь проём, заслонив собой свет и надежду. Огромный, неестественно широкий в плечах, с покатыми, мощными формами, увенчанный шлемом причудливой, варварской формы. Даже на таком расстоянии, даже против этого слепящего света, Лекс разглядел то, о чём читал всего минуту назад. Броня Палача действительно была сделана из костей. Тысячи, десятки тысяч костяных пластин, фрагментов и целых костей, тщательно обработанных, отполированных до блеска и подогнанных друг к другу с пугающей точностью, покрывали его тело сплошным, органическим, живущим своей жуткой жизнью панцирем. Они были разного размера и формы — от мелких, изящных фаланг пальцев до крупных, массивных фрагментов черепов, вмонтированных в наплечники и нагрудник, словно драгоценные каменья в оправу. И в этих пустых, мёртвых черепах, в их зияющих, костяных глазницах, горел слабый, призрачный, потусторонний, зеленоватый свет — не то индикаторы работы каких-то встроенных, непостижимых систем, не то отголоски душ поглощённых им жертв, навеки заточённых в этой костяной темнице.

Палач стоял неподвижно, словно изваяние, загораживая собой единственный выход на поверхность. Он не спешил. Он не издавал угрожающих криков, не делал резких, пугающих движений. Он просто стоял и смотрел. Его взгляд, скрытый за узкими прорезями шлема, которые, как знал Лекс из дневника, были сделаны из глазниц какого-то несчастного, убитого им ранее, медленно, методично обводил туннель, сканируя каждый его сантиметр. Он сканировал пространство не хуже, а может быть, и лучше любого высокотехнологичного детектора. Лекс чувствовал этот взгляд почти физически — словно по его обнажённой коже медленно, с нажимом проводили холодным, остро заточенным лезвием скальпеля. Взгляд, полный ледяного, безэмоционального интереса, остановился на нём.

Лекс не шевелился. Он застыл на месте, словно мышь перед удавом, стараясь слиться с холодной, влажной стеной. Он сжимал в одной, побелевшей от напряжения руке кожаный переплёт мёртвого дневника, в другой — рукоять импульсной винтовки, которая сейчас, в сравнении с этой костяной, живой броней, казалась ему жалкой, бесполезной детской игрушкой, не способной причинить вред даже самому мелкому мутанту. Его метка на запястье неистово, судорожно пульсировала, словно сердце загнанного, предчувствующего скорую гибель зверя, посылая в эфир сигнал: «Он здесь! Он здесь!». Глобальное оповещение Системы, его вечное проклятие, привело главного хищника прямо к его логову. Палач, возможно, и не нашёл бы его так быстро сам, полагаясь лишь на свои силы и чутьё, в этих бесконечных, запутанных лабиринтах подземелий. Система сделала это за него. Система, словно заботливая сводня, привела Палача к нему.

Прошла минута, показавшаяся бесконечной, наполненной лишь стуком его собственного сердца и хриплым, загнанным дыханием. Палач не двигался. Казалось, он чего-то ждал. Может быть, первой, фатальной ошибки Лекса. Может быть, вспышки паники, попытки к безрассудному бегству, которая развязала бы ему руки. Или, возможно, он просто наслаждался этим моментом — моментом абсолютной, ничем не ограниченной власти над своей жертвой. Моментом, ради которого он и жил.

Лекс медленно, очень медленно, плавно, стараясь не делать резких движений, начал пятиться вглубь спасительной темноты штольни, не сводя пристального взгляда с чёрного, монолитного силуэта в проёме. Каждое его движение было выверенным, рассчитанным до миллиметра. Он не бежал сломя голову. Бегство было бы прямым сигналом к немедленной, смертоносной атаке. Он отступал, стараясь уйти из зоны прямого, слепящего света, раствориться в густой, липкой темноте туннеля, использовать её как свою единственную защиту. Моль, поняв его безмолвный манёвр, тоже начала бесшумно, словно призрак, отползать за ржавой вагонеткой дальше вглубь, в самое чрево штольни.

И тогда Палач сделал свой первый шаг вниз. Не стремительный, не прыжок хищника. Тяжёлый, медленный, неумолимый, полный осознания собственной мощи шаг. Его нога, обутая в массивный, усиленный десятками костяных накладок сабатон, похожий на копыто древнего ящера, ступила на бетонный пол штольни. Земля ощутимо дрогнула под ногами Лекса. От места, куда опустилась эта стопа, по старому, потрескавшемуся бетону во все стороны мгновенно побежала тонкая паутина новых, свежих трещин. Этот звук — глухой, мощный, утробный удар, отдавшийся дрожью в костях и зубах, — был страшнее любого боевого клича или угрозы. Это был звук неотвратимости. Звук приговора, который уже не подлежит обжалованию.

Он спускался. Медленно, неумолимо, ступенька за ступенькой, заполняя собой всё видимое пространство, словно сама Смерть, обретшая, наконец, свою истинную, совершенную плоть из костей и стали. Лекс продолжал пятиться, чувствуя, как его напряжённая, ноющая спина упирается в холодный, влажный, шершавый бетон стены. Дальше отступать было некуда. Он знал, что это не бегство. Это лишь жалкая отсрочка неизбежного. Их встреча, которой он так боялся и которую, в глубине своей истерзанной души, так ждал все эти долгие циклы, состоялась.

Охота началась. И на этот раз ставка была не просто его очередная жизнь. Ставка была — его суть. Его право быть не расходником. Его последняя, отчаянная надежда.

Глава 12. Он не спускается

Часть первая: Гул тишины

Тишина после того, как стих скрежет сдвигаемой плиты, была не пустотой. Она была густой, вязкой, почти осязаемой субстанцией, заполнившей каждый кубический сантиметр старой штольни. Воздух, и без того спёртый и пыльный, казалось, застыл, превратившись в желе, сквозь которое даже мысли двигались с трудом, словно мухи, попавшие в янтарь. Лекс стоял, вжавшись лопатками и позвоночником в ледяной, шершавый бетон стены, и не мог заставить себя сделать ни единого движения. Его тело, настроенное сотнями смертей и возрождений на молниеносную реакцию, на постоянное, изматывающее ожидание удара, сейчас пребывало в ступоре. Это был не обычный, животный страх, парализующий волю и разум, когда конечности наливаются свинцовой тяжестью, а язык прилипает к нёбу. Нет. Это было нечто иное, глубинное, почти метафизическое. Словно само его присутствие здесь, в этом тёмном, сыром туннеле, было воспринято мирозданием как вопиющая, недопустимая ошибка, и реальность на краткий, ослепительный миг замерла, решая, как поступить с этой аномалией — позволить ей существовать дальше или безжалостно стереть, аннигилировать, превратить в ничто.