Юрий Драздов – Палач (страница 6)

— В дневнике, — прошептал Лекс, и его собственный голос показался ему чужим, хриплым, словно он не говорил целую вечность. — Тот парень, автор... он писал, что Палач патрулировал свой участок. Что он чувствовал его присутствие. Но он ни разу не написал, что Палач спускался за ним в подземелье. Он умер не от его руки. Он умер здесь сам, в одиночестве, от голода, жажды и безумия. Он боялся Палача, ждал его, как неизбежной кары, но тот так и не пришёл за ним лично. Почему? Почему он не спустился тогда и почему он не спустился сейчас? Он мог бы убить нас обоих одним движением. Раздавить, как букашек. Разорвать на части, даже не заметив. Мы для него — не противники. Мы — пыль. Так почему?

Моль молчала, переваривая услышанное. Её единственный глаз, не мигая, смотрел на Лекса, и в нём, в этом воспалённом, слезящемся глазу, отражалась напряжённая, почти физически ощутимая работа мысли. Она, как и он, пыталась найти логику там, где, казалось, её нет и быть не может. Пыталась понять мотивы существа, чья психология была так же далека от человеческой, как психология паука, плетущего свою смертоносную сеть, от психологии мухи, попавшей в неё.

— Брезгливость? — наконец предположила она, и в её голосе прозвучало сомнение. — Как у аристократа из старых, довоенных книжек, который боится испачкать свои дорогие, начищенные до блеска сапоги о грязь трущоб? Может, он просто не захотел лезть в эту вонючую, тёмную, сырую дыру, полную крысиного дерьма, плесени и костей? Побрезговал? Слишком низко для существа его уровня? Слишком... мелко? Недостойно?

Лекс медленно покачал головой, обдумывая эту версию и сразу же отбрасывая её, как несостоятельную. Брезгливость. Это слово было из другого, чуждого, давно забытого мира. Из мира, где существовали такие понятия, как чистота, комфорт, эстетика. Человек, который носит на себе кости убитых им врагов как доспех, который смотрит на мир через пустые глазницы человеческих черепов, который дышит воздухом, пропитанным запахом смерти и разложения, который провёл сотни циклов в этом аду, называемом Котлованом, — он не может быть брезгливым в обычном, человеческом понимании этого слова. Он сам — порождение этого ада. Его плоть и кровь. Его квинтэссенция. Это было бы так же нелепо, как если бы огонь боялся тепла или вода боялась влаги.

— Нет, — сказал он вслух, продолжая рассуждать, выстраивая в голове логическую цепочку из обрывков фактов, догадок и смутных, интуитивных ощущений. — Не брезгливость. Это что-то другое. Что-то... глубинное. Фундаментальное. Ограничение. Не его личный каприз или прихоть. Условие. Как в сделке с Системой. Как в моей Долговой расписке. У него тоже есть контракт. Своя сделка. Возможно, даже более древняя и жестокая, чем моя. И одно из её условий, нерушимых, как закон всемирного тяготения...

Он замолчал, поражённый внезапной, ослепительной, как вспышка молнии, догадкой. Его взгляд упал на свои руки, на грязные, обломанные ногти, на въевшуюся в каждую пору, в каждую трещинку кожи серую, маслянистую, почти неотмываемую пыль подземелий. Пыль, пропитанную спорами древней, неизвестной плесени, частицами разложившейся органики, ржавчиной и той самой сладковатой, тошнотворной субстанцией, источник которой он так и не смог определить. Вдохнул воздух штольни — спёртый, влажный, пропитанный сотней разных, не поддающихся описанию запахов гниения, тлена и вековой сырости. «Скверна». Это слово само всплыло в его памяти, из какого-то давнего, полустёртого разговора, возможно, с Вексом, а может, и из ещё более ранней, забытой жизни. Да. Местные в Т-3, обитатели Квартала Отверженных, так и называли этот смрад, эту вездесущую, липкую, проникающую повсюду грязь, это ощущение глубинного, непоправимого разложения, которое пропитывало собой всё в нижних секторах и особенно — под землёй, в старых, заброшенных коммуникациях. «Скверна».

— «Скверна», — прошептал он, пробуя это слово на вкус. Оно было скользким, холодным, оставляло на языке привкус плесени и разложения. — Он не может касаться «Скверны». Не в переносном, метафорическом смысле. Физически не может. Это условие его силы. Его дара. Его сделки с Системой или с чем-то, что стоит за ней. Табу. Нарушив его, он, возможно, потеряет всё, что приобрёл за эти сотни циклов. Свои уровни, свои навыки, свой иммунитет к магии. Всё. Он — хищник высшего порядка, закованный в костяную броню, но его сила, его могущество имеет чёткие, непреодолимые границы. И одна из них — он не может спускаться в места, подобные этому. В Чрево. В глубины, пропитанные этой древней, первобытной «Скверной». Он может стоять наверху, у входа, сканировать, ждать, внушать ужас одним своим присутствием. Но войти, коснуться этой земли, этого воздуха, этой воды — не может. Это его ахиллесова пята. Его единственная, но абсолютная уязвимость.

Моль слушала его, затаив дыхание. В её воспалённом глазу, устремлённом на него, постепенно гас животный, панический ужас, уступая место проблеску понимания, смешанного с холодным, прагматичным расчётом.

— Значит... здесь, внизу, мы в безопасности? — спросила она, и её голос, всё ещё тихий, обрёл твёрдость. — Он не может до нас добраться, пока мы под землёй?

— В относительной, — поправил Лекс, и его голос стал жёстким, деловым. — Он не может войти сам. Но он может ждать. Может перекрыть все известные выходы. Может послать за нами других, менее... разборчивых. Тех, для кого «Скверна» — не табу, а привычная среда обитания. Наёмников из низов, мутантов, отморозков из Гнилого Братства. Тех, кому нечего терять, кроме своей жалкой, никчёмной жизни. Или он может просто ждать, пока мы сами, обезумев от голода и жажды, как тот парень из дневника, не выйдем к нему. Добровольно. Сами. Как жертвенные агнцы.

Он снова посмотрел на запертый люк, за которым, он знал это с холодной, леденящей душу уверенностью, всё ещё стоит, ждёт и наблюдает Палач. И в его душе, истерзанной, выжженной сотнями смертей, почти лишённой живых, трепетных эмоций, впервые за очень долгое время шевельнулось нечто, похожее не на обречённость, а на мрачное, горькое, циничное торжество. Он понял правила игры. Жестокие, нечеловеческие, но правила. А если есть правила, даже самые безумные и противоестественные, значит, в них можно найти лазейку. Узкую, опасную, как тропа над пропастью, но лазейку. Не для победы — о какой победе над таким существом могла идти речь? Для выживания. Для того, чтобы отсрочить неизбежное. Выиграть время. Самый ценный, самый невосполнимый ресурс в этом проклятом мире, где всё измерялось циклами, уровнями и смертями.

Часть третья: Карта тупиков

Они не могли оставаться на месте. Каждая минута, проведённая в этом каменном мешке у подножия лестницы, ведущей к единственному известному выходу, была минутой, подаренной Палачу. Минутой, которую он использовал для того, чтобы оценить обстановку, продумать свои следующие шаги и, возможно, послать за ними тех, кто не был связан его жутким, непостижимым табу. Нужно было двигаться. Углубляться дальше в лабиринт штольни, уходить как можно дальше от этого места, искать альтернативные выходы на поверхность или, на худой конец, временное, но надёжное убежище, где можно было бы перевести дух, собраться с мыслями и решить, что делать дальше.

Лекс в последний раз бросил взгляд на запертый люк, словно надеясь увидеть там ответ, и решительно развернулся спиной к выходу. Включив налобный фонарь на полную, насколько это было возможно при его почти севших батареях, мощность, он направил его узкий, жёлтый луч вглубь туннеля, в ту сторону, куда они ещё не ходили. Моль, словно верная тень, уже ждала его там, у остова перевёрнутой вагонетки, всем своим видом показывая, что готова идти дальше, в неизвестность. Её маленькая, сгорбленная фигурка, сливающаяся с серыми, ржавыми стенами, излучала спокойную, мрачную, как и сам этот туннель, решимость.

Они двинулись в путь. Штольня, построенная, судя по остаткам инженерных коммуникаций и качеству бетона, ещё в те времена, когда умели строить на совесть, с расчётом на столетия, петляла, словно гигантская, окаменевшая змея, уходя всё глубже и глубже под землю. Узкоколейка, рельсы которой были покрыты толстым, рыхлым слоем ржавчины, а кое-где и полностью отсутствовали, погребённые под завалами осыпавшегося бетона, вела их в самое сердце этого рукотворного лабиринта. Воздух с каждым пройденным десятком метров становился всё более спёртым, тяжёлым и влажным, пропитанным всё тем же сложным, многослойным букетом запахов: каменная пыль, застарелая ржавчина, плесень, машинное масло и этот вездесущий, сладковатый, тошнотворный, отдающий гнилью душок «Скверны». От него не спасал ни поднятый до самого носа воротник куртки, ни попытки дышать поверхностно, через рот. Он, казалось, проникал через кожу, впитывался в одежду, в волосы, становился частью их самих.

Они шли молча, погружённые каждый в свои, невесёлые мысли. Лекс размышлял над тем, что узнал о Палаче. Его сила, его почти божественное могущество в рамках Котлована, имела чёткое, неумолимое, почти мистическое ограничение — он не мог касаться «Скверны» глубоких подземелий. Это давало им крошечный, эфемерный, но всё же шанс. Шанс использовать его слабость против него самого. Но как? Как превратить это табу в оружие? Как заставить его самого нарушить своё условие или, что было бы ещё лучше, столкнуть его с чем-то, что является квинтэссенцией этой «Скверны»? Он вспомнил Молчаливых, тех студенистых, непостижимых существ из насосной станции. Они были частью этой подземной экосистемы, порождением «Скверны». Что, если заманить Палача на их территорию? Но как? Он не спускается вниз. Значит, нужно каким-то образом заставить «Скверну» подняться наверх, к нему? Или найти способ выманить его в такое место, где грань между миром поверхности и миром подземелья стирается, где «Скверна» выходит наружу?