Юрий Драздов – Палач (страница 3)
Палач. Лекс почувствовал, как по его спине, от копчика до самого затылка, пробежал ледяной, колючий холодок. Это не был страх в привычном, животном понимании — его эмоции, его способность чувствовать, всё ещё были приглушены, заблокированы, словно за толстой, мутной стеклянной стеной. Скорее, это было холодное, почти научное, отстранённое любопытство, смешанное с инстинктивной, глубинной настороженностью, заложенной на генетическом уровне. Человек, который был для него долгое время лишь мифом, страшной сказкой, пугалом из полушёпотом рассказанных Вэйл историй, на глазах обретал плоть и кровь на этих пожелтевших, хрупких страницах. Неизвестный автор этого дневника видел его своими глазами. Наблюдал за ним. И, судя по тону записей, это зрелище не прибавило ему ни оптимизма, ни уверенности в завтрашнем дне.
Следующие несколько страниц были заполнены довольно однообразными описаниями его бесплодных скитаний по бесконечным, похожим друг на друга подземным лабиринтам, отчаянными попытками найти выход на поверхность в другом, более безопасном месте, горькими жалобами на постоянный, изматывающий голод, пронизывающий до костей холод и медленно, но верно подкрадывающееся безумие. А затем — новая, ещё более подробная и тревожная запись, посвящённая Палачу.
«Я пытался использовать магию. У меня есть навык, доставшийся при первом распределении, — "Искра Хаоса". Довольно слабый, по меркам высокоуровневых охотников, но в умелых руках полезный. Он позволяет на короткое время дезориентировать противника, вызвать у него короткое замыкание в имплантах, приступ сильного головокружения и тошноты. Против обычных людей, против "мяса", работает почти безотказно. Сегодня, на свою беду, я столкнулся с ним, с Палачом, нос к носу у входа в старый дренажный коллектор. Он просто шёл мимо, не глядя по сторонам, а я, глупец, самонадеянный червь, решил, что смогу оглушить его, выиграть несколько драгоценных секунд и сбежать. Я активировал "Искру" на полную, предельную мощность, вложил в неё весь свой резерв, всё, что у меня было. И ничего. Абсолютно, оглушительно ничего. Он даже не замедлил своего тяжёлого, размеренного шага. Даже не повернул головы в мою сторону. Только лёгкое, едва заметное, почти иллюзорное мерцание воздуха вокруг его костяной брони, словно мираж в пустыне, — и всё. Моя самая сильная карта, мой единственный козырь, оказалась пустышкой, жалкой хлопушкой. Я просто мышь, пытающаяся своим писком напугать идущий на таран танк. Иммунитет. Полный, абсолютный, всепоглощающий иммунитет к магии. Я обречён».
Иммунитет к магии. Вэйл упоминала об этом вскользь, как о чём-то само собой разумеющемся для существа такого уровня. Она говорила, что это результат поглощения какого-то редкого, возможно, уникального навыка, который Палач добыл, убив одного из сильнейших магов Котлована много циклов назад. Теперь это подтверждалось прямым свидетельством очевидца, человека, который испытал это на собственной шкуре. Лекс перевернул страницу, чувствуя, как его пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, начинают слегка подрагивать от осознания масштаба угрозы.
«Я рассмотрел его броню. Мы встретились снова, на этот раз, к счастью, на почтительном расстоянии, из надёжного, как мне казалось, укрытия. Он стоял на открытом месте, у огромного пролома в стене старого завода, и тусклый, серый свет падал прямо на него. Его доспех... это не металл. Это не какой-то сверхпрочный композитный пластик или керамика. Это кости. Человеческие кости. Сотни, тысячи костей, тщательно обработанных каким-то неизвестным мне составом, делающим их прочнее любой стали. Они покрывают его плечи, грудь, спину, бёдра, словно жуткая, органическая чешуя или панцирь доисторического ящера. Говорят, он делает их из останков своих самых сильных, самых достойных жертв. Тех немногих, кто оказал ему достойное сопротивление перед смертью. Он носит их на себе как трофеи. Как память о каждом убитом. Как наглядное, не требующее слов предупреждение всем остальным. На его шлеме, на налобной пластине, вмонтированы самые крупные, самые приметные фрагменты человеческих черепов — верхние своды с пустыми, но словно всё ещё смотрящими глазницами. Он смотрит на мир сквозь прорези в костях своих врагов. Он дышит через их останки. Он не человек. Он — ходячий мавзолей. Живой памятник смерти, которую он сеет вокруг себя».
Броня из костей жертв. Лекс закрыл глаза и попытался представить себе эту картину во всех деталях, и по его телу, от макушки до пят, прошла непроизвольная, судорожная дрожь отвращения и ужаса. Это было не просто устрашение, не просто бравада или запугивание. Это была квинтэссенция, наглядная, материальная демонстрация всей философии Палача. Ты не просто умираешь от его руки, твоя смерть не является конечной точкой. Ты становишься его частью. Его защитой. Его силой. Твоя жизнь, твоя борьба, твоя смерть не имеют никакого самостоятельного значения — они лишь крошечная, незаметная ступенька на пути его бесконечного, неостановимого восхождения. Полное, абсолютное, тотальное обесценивание чужой жизни. Превращение её в расходный материал в самом буквальном, физическом, осязаемом смысле этого слова. Ты — не личность. Ты — ресурс. Ты — кость для его брони.
Следующие несколько страниц были исписаны всё более отрывисто, нервно, словно автор писал их в состоянии крайнего возбуждения или глубокой депрессии. Чернила кое-где были смазаны — то ли водой, постоянно сочащейся со стен, то ли слезами отчаяния и бессильной злобы. Автор явно терял последние крупицы надежды, его психика, его воля к жизни медленно, но неотвратимо разрушалась под двойным гнётом — давящего, сводящего с ума замкнутого пространства подземелья и постоянного, изматывающего присутствия неумолимого, вездесущего хищника где-то там, наверху.
«Он не уходит. Он всё ещё там. Я знаю это, я чувствую это своей кожей, каждым нервом. Я слышу его тяжёлые, размеренные шаги по ночам, когда всё вокруг затихает. Шаги, от которых дрожит земля и осыпается пыль с потолка. Тяжёлые, медленные, неумолимые. Он патрулирует свой участок, словно огромный, сытый, но всё ещё бдительный зверь. Словно он точно знает, что я здесь, внизу, забился в самую глубокую, тёмную нору. Словно он ждёт, когда я, обезумев от голода, жажды и животного, всепоглощающего страха, сам, добровольно, выйду к нему, как жертвенный агнец. Это не охота в привычном понимании. Это изощрённая, психологическая пытка. Он играет со мной, как огромная, сытая кошка с полумёртвой, уже не способной сопротивляться мышью. Я больше не могу этого выносить. Еды нет уже третий день. Вода почти на исходе. Моя магия бесполезна против него, как детская рогатка. Оружия у меня нет. Я умру здесь, в этой вонючей, тёмной, сырой дыре. В полном одиночестве. И никто никогда не узнает, что со мной случилось».
И, наконец, последняя запись. Она была сделана, судя по кривым, прыгающим, огромным буквам и глубоким бороздам от пера, в полной, кромешной темноте, на ощупь, в состоянии крайней степени паники и животного ужаса.
«ОН ИДЁТ. Я СЛЫШУ ШАГИ. ОНИ ГУЛКО ОТДАЮТСЯ В БЕТОННОМ ПОЛУ ТУННЕЛЯ. ЗЕМЛЯ ДРОЖИТ ПОД ЕГО ТЯЖЁЛОЙ ПОСТУПЬЮ. ТЯЖЁЛЫЕ. МЕДЛЕННЫЕ. БЛИЖЕ. БЛИЖЕ. С КАЖДЫМ ШАГОМ. Я СЛЫШУ ЕГО ДЫХАНИЕ. ХРИПЛОЕ, МЕХАНИЧЕСКОЕ, НЕЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ. ЭТО КОНЕЦ. МАГИЯ НЕ ПОМОГАЕТ. Я УМРУ ЗДЕСЬ».
На этом записи резко обрывались. Последняя буква была смазана, уходя вниз, словно руку автора кто-то или что-то резко отдёрнуло. Лекс медленно, почти с благоговением, чувствуя себя хранителем чужой, трагически оборвавшейся жизни, закрыл пожелтевший блокнот. Он держал в руках не просто старые записки безумца. Это было послание из прошлого. Предсмертная записка, крик души человека, который оказался точно в такой же ситуации, в какой сейчас находился он сам. Загнанный в подземелье, окружённый, лишённый надежды на спасение, ждущий неотвратимого, как восход солнца, прихода Палача. Только этот несчастный не был Вечным. У него не было за плечами ста сорока семи жизней, ста сорока семи смертей, бесценного опыта выживания в самых немыслимых ситуациях. Он умер здесь, в этом тёмном, сыром, вонючем туннеле, в полном, леденящем душу одиночестве, и его начисто обглоданные кости навсегда стали частью этого каменного завала.
— Мрачное чтиво, — тихо, почти беззвучно сказала Моль, нарушив гнетущую тишину. Её голос прозвучал глухо, без обычной для неё грубоватой иронии или сарказма. Она тоже всё поняла. Она прочитала между строк его собственный страх.
Лекс хотел ей ответить, хотел сказать, что теперь, благодаря этому несчастному, он знает о Палаче чуть больше, что это знание даёт ему крошечное, почти эфемерное преимущество, что он не повторит его фатальных ошибок, что он, чёрт возьми, Вечный, и его так просто не возьмёшь. Но слова застряли у него в горле, словно острые осколки костей из брони Палача.
Потому что в этот самый момент он услышал это.
Звук, который он уже знал. Звук, который был детально, с пугающей точностью описан в дневнике, который он только что держал в руках. Звук, который он не мог спутать ни с чем другим во всём этом огромном, полном шумов и отголосков мире.
Над люком, через который они совсем недавно спустились в эту штольню, спасаясь от преследования, раздались шаги. Тяжёлые. Медленные. Неумолимо уверенные. Каждый шаг отдавался низким, вибрирующим, утробным гулом в толще бетонных стен туннеля, заставляя мелкую, вездесущую каменную крошку и вековую пыль мелким, непрекращающимся дождём сыпаться с потрескавшегося свода. Лекс почувствовал, как дрожит, вибрирует земля под его ногами, словно при землетрясении. Медленно, словно в кошмарном, застывшем сне, он поднял голову и посмотрел вверх, в густую, непроглядную черноту, откуда доносился этот сводящий с ума звук.