Юрий Драздов – Некромант в белом халате. Арка 6. (страница 3)

Сейчас ответа не было.

Вместо привычного фона — сложной, многослойной симфонии эмоций, мыслей, намерений, которая составляла личность Леры, — я наткнулся на стену. Абсолютную, звенящую тишину. Не пустоту — пустота подразумевает отсутствие, а здесь было присутствие, но какое-то иное, непостижимое. Как будто комната, в которой всегда играла музыка, внезапно опустела. Как будто инструменты — нейроны, синапсы, нейро-спинальные связи — всё ещё были там, но музыкант ушёл. Исчез. Растворился в тишине.

Это было страшнее, чем если бы Лера умерла.

Смерть я понимаю. Смерть — это конец функционирования. Ткани перестают регенерировать. Клетки перестают делиться. Сердце останавливается. Мозг умирает. Это просто, это понятно, это поддаётся анализу. Я работаю со смертью каждый день. Я воскрешаю мёртвую плоть и превращаю её в конструктов. Я извлекаю органы из трупов и имплантирую их живым. Я знаю смерть вдоль и поперёк — от первых признаков трупного окоченения до последней стадии разложения. Смерть — это моя специальность, моя стихия, моё ремесло.

Но это была не смерть. Это было отсутствие. Лера была здесь — её тело функционировало, её сердце билось, её лёгкие дышали, её нейро-спинальный комплекс работал, — но её самой не было. И я не знал, как вернуть её. Не знал, где её искать. Не знал, слышит ли она меня вообще — или мои слова уходят в ту же бездну, в которую ушла она сама.

— Ты не можешь уйти, — произнёс я, и мой голос дрогнул. Тот самый голос, который всегда был ровным и безэмоциональным, который я модулировал через импланты, чтобы он звучал как можно более нейтрально, — этот голос дал трещину. — Ты не можешь уйти сейчас. Не после всего, что мы прошли. Не после всего, что мы пережили. Мы потеряли ребёнка — я знаю, как это больно. Я чувствовал эту боль вместе с тобой. Мы потеряли надежду — я знаю, как это страшно. Я чувствовал этот страх. Но мы не потеряли друг друга. Мы всё ещё функционируем. Мы всё ещё вместе. Мы всё ещё...

Я осёкся. Потому что это была неправда. Мы больше не были вместе. Я был здесь — а её не было. И то, что я говорил сейчас — эти жалкие, беспомощные слова, — не имело значения. Не имело смысла. Имело значение только то, что я буду делать. А делать я должен был то, что делал всегда, с первой минуты нашего знакомства. Лечить. Оперировать. Искать решение. Не эмоциями — эмоции были роскошью, которую я не мог себе позволить. Не надеждой — надежда была ядом, который уже однажды ослепил меня. А холодным, клиническим расчётом. Тем самым расчётом, который превратил меня из врача в Некроманта — и который, возможно, мог превратить меня обратно.

---

Я провёл следующий час за работой. Это был час, наполненный лихорадочной, почти маниакальной активностью — той самой, которая охватывает хирурга, когда на операционном столе лежит пациент в критическом состоянии, и каждая секунда промедления уменьшает его шансы на выживание. Я подключил портативное диагностическое оборудование, которое мы захватили в «Горгоне», к нейро-спинальному комплексу Леры. Развернул интерфейс Системы на полную мощность — все четыре ядра моего импланта работали с максимальной нагрузкой, обрабатывая гигабайты данных, поступающих от сенсоров. Начал углублённый анализ — уровень за уровнем, параметр за параметром, пытаясь понять, что именно произошло и можно ли это обратить вспять.

Нейро-спинальный комплекс «Химера-9», который я имплантировал Лере несколько недель назад, был спроектирован как адаптивная система. Я знал это — я изучал его архитектуру перед операцией, я картировал его нейронные связи, я протестировал его на совместимость с организмом Леры. Это была сложная, многоуровневая структура, унаследованная от Сестры — одного из самых совершенных биоорганических конструктов, созданных «Бионикой». Комплекс мог подавлять иммунные реакции, делая возможной трансплантацию тканей, которые в обычных условиях были бы отторгнуты. Мог усиливать нервные сигналы, делая Леру быстрее и точнее в бою. Мог ускорять регенерацию, позволяя ей восстанавливаться после ранений, которые убили бы обычного человека. Мог перенаправлять ресурсы организма на защиту плода — как он делал во время беременности, жертвуя мышечной массой и скоростью реакции ради выживания эмбриона.

Но он не был спроектирован для обработки эмоциональных травм. Он не был психотерапевтом. Он был боевым имплантом, созданным для войны, для убийства, для выживания в экстремальных условиях. И когда эмоциональная нагрузка превысила его способность к адаптации — когда потеря ребёнка, наложившаяся на трансляцию акта экстремальной жестокости через эмпатическую связь, создала пиковый уровень стресса, — он сделал то, что делает любая система при перегрузке.

Он отключился.

Не полностью — базовые функции поддержания жизнедеятельности продолжали работать. Сердце билось. Лёгкие дышали. Органы функционировали. Но высшие функции — те, которые были связаны с личностью, с эмоциями, с сознанием, с самой сутью того, что делало Леру Лерой, — были принудительно деактивированы. Нейро-спинальный комплекс, унаследованный от Сестры и настроенный на максимальную эффективность, провёл анализ ситуации и принял решение: сохранение носителя как биологического организма важнее, чем сохранение его как личности. Он пожертвовал разумом ради выживания тела. Он отсёк повреждённую часть, как хирург отсекает гангренозную конечность — быстро, решительно, без колебаний.

Это было эффективно. Это было логично. Это было именно то, что сделал бы я — или сама Лера — в аналогичной ситуации. Если бы мы были машинами. Если бы мы были просто биологическими организмами, оптимизированными для выживания.

Но мы не были машинами. Мы были людьми — или, по крайней мере, когда-то были ими. И это решение, каким бы логичным оно ни было, уничтожило Леру так же верно, как уничтожила бы пуля в голову. Потому что тело без разума — это не человек. Это оболочка. Это конструкт, ожидающий приказов. Это материал для моих операций — не больше.

Я сидел рядом с ней, глядя на данные, которые выводила Система, и прокручивал в голове последние дни. Недели. Месяцы. Всю историю наших отношений — от первой встречи в тоннелях до вчерашней казни. Я искал точку, в которой всё пошло не так. Момент, когда я мог остановиться, но не остановился. Решение, которое я мог принять иначе, но не принял.

И я находил их — десятки таких моментов. Когда я впервые предложил Лере стать моим ассистентом на операции — вместо того чтобы отправить её в безопасное место. Когда я начал обучать её бою — вместо того чтобы оставить ей шанс на мирную жизнь. Когда я имплантировал ей нейро-спинальный комплекс — вместо того чтобы найти другой способ восстановить её подвижность. Когда я вовлёк её в свадебный ритуал — вместо того чтобы сохранить дистанцию между нами. Когда я транслировал ей свою боль, свою ярость, свою жажду мести через эмпатическую связь — вместо того чтобы оградить её от своих демонов.

Каждое из этих решений казалось правильным в момент принятия. Каждое было обосновано — тактически, медицински, логически. Но все вместе они привели к катастрофе. К телу, которое лежало на носилках и смотрело в небо пустыми глазами. К женщине, которая была моей парой, моим симбиотом, моей женой — и которая теперь отсутствовала.

— Я хотел как лучше, — произнёс я вслух, обращаясь к Лере, которая не могла меня слышать. — Я всегда хотел как лучше. Когда удалял тебе «Поводок» — хотел вернуть тебе свободу. Когда имплантировал нейро-спинальный комплекс — хотел сделать тебя сильнее, чтобы ты никогда больше не была беспомощной. Когда мы поженились в морге — хотел дать тебе будущее, нашу общую цель, наш смысл. Когда узнал о беременности — хотел дать тебе надежду, мечту, ради которой стоит жить. Я всегда хотел как лучше.

Я замолчал. Тишина в заброшенном магазинчике была такой глубокой, что я слышал, как ихор пульсирует в моих сосудах — медленно, размеренно, словно отсчитывая секунды до следующей катастрофы. Пульс, который всё это время лежал рядом с Лерой, поднял голову и посмотрел на меня. Его жёлтые глаза, светящиеся некротическим огнём, были полны чего-то, что я мог бы назвать пониманием. Или укором. Или просто отражением моего собственного горя.

— Но каждый раз получалось только хуже, — продолжил я. — Каждый раз мои действия приводили к новым страданиям. Я думал, что исцеляю тебя, а на самом деле просто менял одну травму на другую. Я думал, что делаю тебя сильнее, а на самом деле просто отнимал у тебя человечность — кусок за куском, операция за операцией. И вчера... вчера было хуже всего. Потому что я не просто причинил тебе боль — я заставил тебя смотреть, как я причиняю боль другому. Я использовал нашу связь — нашу любовь, или что там от неё осталось, — чтобы заручиться твоим одобрением. Я превратил тебя в соучастницу. И когда ты поцеловала мои окровавленные пальцы и сказала, что это человечно... ты не одобряла меня. Ты прощалась. Со мной. С собой. С тем, что мы потеряли и что никогда не вернуть.

Я взял её руку и поднёс к своей груди — туда, где под слоями шрамов и хитиновых пластин пульсировали два сердца. «Сердце берсерка» и «Сердце Архивариуса». Два чуждых друг другу органа, которые я заставил работать вместе. Два символа моей утраченной человечности — и моей приобретённой чудовищности.