Юрий Драздов – Некромант в белом халате. Арка 6. (страница 2)
«Это было человечно, — сказала она тогда. — В самом извращённом смысле этого слова».
Теперь, при свете утра, я понимал, что это было не одобрение. Это был шок. Последняя стадия шока перед полным отключением. Она была настолько сломана потерей ребёнка, настолько опустошена, настолько истощена эмоционально, что зрелище ритуальной казни не вызвало у неё естественной реакции. Её психика уже начала отключаться — просто я был слишком занят своей местью, своим искусством, своим триумфом, чтобы заметить. Я видел только то, что хотел видеть: её улыбку — или то, что я принял за улыбку, — её жест одобрения, её принятие моей новой роли. Я не видел, что она тонет. Я не видел, что она уходит. Я не видел, что моими руками — теми самыми руками, которые должны были защищать её, — я толкаю её в бездну.
— Лера, — позвал я, поворачиваясь к ней. — Утро. Пора выдвигаться.
Она не ответила. Её глаза были закрыты, дыхание — ровным, спокойным, как у спящего ребёнка.
— Лера. — Я повысил голос. Он прозвучал громче, чем я хотел, усиленный некротической модуляцией, и эхо заметалось между бетонных стен. — Нам нужно идти. До бункера несколько дней пути. Если мы выйдем сейчас, то к вечеру будем...
Я осёкся. Потому что она не двигалась.
Обычно Лера просыпалась мгновенно — сказывались недели тренировок и боев, которые превратили её из обычной медсестры в боевую машину. Её нейро-спинальный комплекс переключался из режима сна в режим бодрствования за доли секунды, и она открывала глаза уже полностью готовой к действию. Но сейчас она лежала неподвижно. Как кукла. Как труп.
Я коснулся её плеча. Никакой реакции. Я коснулся сильнее, слегка встряхнув её — так, как делал это десятки раз, когда она спала после долгих переходов. Её веки дрогнули — и открылись.
И я увидел пустоту.
Её глаза, карие и обычно такие выразительные — холодные ли, тёплые ли, но всегда живые, всегда наполненные чем-то: страхом, решимостью, надеждой, яростью, любовью, — теперь были как два куска стекла. Как два мутных, лишённых блеска осколка. Они смотрели в потолок, но не видели его. Зрачки были расширены — неестественно широко, во всю радужку, — и не реагировали на свет, когда я провёл рукой перед её лицом. Лицо — абсолютно расслабленное, лишённое какого-либо напряжения или выражения — напоминало посмертную маску. Те самые маски, которые в древности снимали с умерших, чтобы сохранить их черты для потомков. Только Лера не была умершей. Её сердце билось — я слышал его через паразитическую сеть, ровное, ритмичное, семьдесят два удара в минуту. Её лёгкие дышали — четырнадцать вдохов в минуту, ровно столько, сколько требовалось для поддержания кислородного обмена. Её нейро-спинальный комплекс функционировал — я видел его активность в спектре имплант-глаза, слабое фиолетовое свечение вдоль позвоночника. Но её не было.
— Лера, — произнёс я, и мой голос, усиленный некротической модуляцией, прозвучал громче, чем я хотел — в нём прорвались те самые интонации, которые я считал утраченными. — Ты слышишь меня? Если ты меня слышишь — моргни. Пошевели пальцем. Сделай хоть что-нибудь.
Никакой реакции.
Я провёл рукой перед её лицом — медленно, слева направо, затем справа налево. Её зрачки не шелохнулись. Вообще ничего. Никакого рефлекса. Никакой попытки сфокусироваться. Я взял её руку — тёплую, но абсолютно безвольную, как у тряпичной куклы, — и слегка сжал пальцы. Никакого ответного пожатия. Никакого рефлекторного движения. Я ущипнул кожу на тыльной стороне ладони — достаточно сильно, чтобы вызвать болевую реакцию у любого живого существа. Ничего. Даже мускул не дрогнул.
Первая волна холода прокатилась по моей паразитической сети — не физический холод, а тот особый, который я научился распознавать как сигнал тревоги. Моя правая рука, которая после вчерашней казни была спокойна как никогда — ни намёка на дрожь, ни единого тремора, — снова начала дрожать. Мелко, почти незаметно, но я чувствовал эту дрожь, и она раздражала меня больше, чем любая физическая боль. Потому что она напоминала мне о том, что я всё ещё не машина. Что я всё ещё — где-то глубоко внутри, на уровне, который не затрагивали никакие импланты, — остаюсь человеком. Слабым, испуганным, беспомощным человеком.
— Система, — произнёс я, и мой голос был холоднее, чем обычно, — клинический режим. Полная диагностика носителя «Лера». Приоритет: экстренный. Задействовать все доступные сенсоры.
Интерфейс вспыхнул перед моим внутренним взором — ярче, чем обычно, словно Система тоже чувствовала серьёзность момента и мобилизовала все ресурсы. Данные начали обрабатываться с максимальной скоростью, и я ждал, глядя на Леру, и каждая секунда этого ожидания была наполнена холодным, липким страхом, который я не мог подавить никакими клиническими протоколами. Пульс, который проснулся от звука моего голоса, подошёл и сел рядом с носилками, положив голову на колени Леры. Его жёлтые глаза, светящиеся тем же некротическим огнём, что и мои, смотрели на меня с выражением, которое я мог бы назвать тревогой. Или пониманием. Или, может быть, отражением моего собственного страха.
[ДИАГНОСТИКА НОСИТЕЛЯ «ЛЕРА»: ЗАВЕРШЕНА.]
[ВИТАЛЬНЫЕ ПОКАЗАТЕЛИ: СЕРДЦЕБИЕНИЕ — 72 УДАРА В МИНУТУ (НОРМА). ДЫХАНИЕ — 14 ВДОХОВ В МИНУТУ (НОРМА). ТЕМПЕРАТУРА ТЕЛА — 36.6 (НОРМА). КРОВЯНОЕ ДАВЛЕНИЕ — 120/80 (НОРМА).]
[НЕЙРО-СПИНАЛЬНЫЙ КОМПЛЕКС «ХИМЕРА-9»: ФУНКЦИОНИРУЕТ. АКТИВНОСТЬ — 43% ОТ НОРМЫ. ПРИЧИНА ПОНИЖЕННОЙ АКТИВНОСТИ: ЗАЩИТНЫЙ ПРОТОКОЛ «ОТКЛЮЧЕНИЕ ВЫСШИХ ФУНКЦИЙ».]
[ЭМПАТИЧЕСКАЯ СВЯЗЬ: АКТИВНА, НО СИГНАЛ ОТСУТСТВУЕТ. НОСИТЕЛЬ «ЛЕРА» НЕ ПЕРЕДАЁТ ЭМОЦИОНАЛЬНЫХ ДАННЫХ. НЕ ПРИНИМАЕТ ВХОДЯЩИЕ СИГНАЛЫ. СВЯЗЬ НАХОДИТСЯ В РЕЖИМЕ ОДНОСТОРОННЕГО НАБЛЮДЕНИЯ.]
[ПСИХИЧЕСКИЙ СТАТУС: ОСТРЫЙ ДИССОЦИАТИВНЫЙ СТУПОР (КАТАТОНИЯ). КОД ПО МКБ-10: F44.2. ПРИМЕЧАНИЕ: ДАННАЯ КЛАССИФИКАЦИЯ ЯВЛЯЕТСЯ УСЛОВНОЙ, ПОСКОЛЬКУ СОСТОЯНИЕ НОСИТЕЛЯ «ЛЕРА» НЕ СООТВЕТСТВУЕТ ПОЛНОСТЬЮ НИ ОДНОМУ ИЗВЕСТНЫХ ДИАГНОСТИЧЕСКИХ КРИТЕРИЕВ В СВЯЗИ С МОДИФИКАЦИЕЙ ОРГАНИЗМА НЕЙРО-СПИНАЛЬНЫМ КОМПЛЕКСОМ.]
[ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНАЯ ПРИЧИНА: ПСИХО-ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ ПЕРЕГРУЗКА. НАЛОЖЕНИЕ ТРАВМ: ПОТЕРЯ ПЛОДА (НЕДЕЛЮ НАЗАД, ТРАВМА НЕ ПРОРАБОТАНА) + ЭМПАТИЧЕСКАЯ ТРАНСЛЯЦИЯ АКТА ЭКСТРЕМАЛЬНОЙ ЖЕСТОКОСТИ (ВЧЕРА, ЧЕРЕЗ СИМБИОТИЧЕСКУЮ СВЯЗЬ). НЕЙРО-СПИНАЛЬНЫЙ КОМПЛЕКС РАСЦЕНИЛ СОВОКУПНЫЙ УРОВЕНЬ СТРЕССА КАК НЕСОВМЕСТИМЫЙ С СОХРАНЕНИЕМ ЛИЧНОСТИ И ПРИНУДИТЕЛЬНО ОТКЛЮЧИЛ ВЫСШИЕ ФУНКЦИИ ДЛЯ ПРЕДОТВРАЩЕНИЯ НЕОБРАТИМОГО ПОВРЕЖДЕНИЯ.]
[РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕМЕДЛЕННАЯ ГОСПИТАЛИЗАЦИЯ. ПОЛНЫЙ ПОКОЙ. НЕЙРО-СТИМУЛЯЦИЯ. ПСИХОТЕРАПЕВТИЧЕСКОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО (НЕВОЗМОЖНО В ТЕКУЩИХ УСЛОВИЯХ). УСТРАНЕНИЕ ИСТОЧНИКА ТРАВМЫ (ВРЕМЕННОЕ РАЗРЫВЕНИЕ ЭМПАТИЧЕСКОЙ СВЯЗИ С НОСИТЕЛЕМ «ЛЕВ МЕЧНИКОВ»).]
Я перечитал последнюю строку несколько раз. Кататония. Диссоциативный ступор. Отключение высших функций. Я знал этот диагноз. Я знал его слишком хорошо — не только из учебников, но и из клинической практики. В ординатуре нам показывали пациентов с этим состоянием — жертв катастроф, терактов, тяжёлых операций, длительного насилия. Они лежали на больничных койках месяцами, не двигаясь, не говоря, не реагируя на внешние стимулы. Некоторые возвращались — их сознание медленно, шаг за шагом, всплывало из темноты, как водолаз поднимается с большой глубины, боясь кессонной болезни. Некоторые не возвращались никогда — их тела продолжали функционировать, но личности исчезали, растворялись, оставляя после себя только биологическую оболочку.
И теперь это случилось с Лерой. Не с каким-то абстрактным пациентом из учебника психиатрии. Не с незнакомцем, которого я видел раз в жизни. С Лерой. С моей женой. С моим симбиотом. С женщиной, которая прошла через ад и выбралась из него — как мне казалось — сильнее, чем была.
Я ошибался. Она не выбралась. Она просто откладывала падение. А когда падение наконец случилось — оно было страшнее всего, что я мог представить.
— Лера, — позвал я снова, уже понимая, что это бесполезно, но не в силах остановиться. — Если ты меня слышишь... подай знак. Моргни. Пошевели пальцем. Что угодно. Я здесь. Я рядом. Я не уйду. Просто дай мне знать, что ты там. Что ты всё ещё там.
Никакой реакции.
Я взял её руку в свою и поднёс к губам — так же, как она вчера поднесла к губам мою окровавленную ладонь. Её пальцы были тёплыми, но безвольными. Никакого ответного пожатия. Никакого рефлекторного движения. Ничего. Как будто я держал руку не живого человека, а восковой фигуры.
Я попытался установить эмпатическую связь на полную мощность. Это было непросто — для этого требовалось сосредоточение, которое сейчас давалось мне с трудом. Мои мысли разбегались, как испуганные тараканы, и мне пришлось применить клинический протокол самоконтроля — тот самый, который я использовал перед сложными операциями, — чтобы загнать их обратно в упорядоченную структуру. Я закрыл глаза. Замедлил дыхание — насколько это было возможно для существа, которое не нуждалось в дыхании. Сосредоточился на паразитической сети — на том сложном переплетении некротической энергии, которое соединяло меня с Лерой, с Пульсом, со Стрелком, со всем, что я создал и модифицировал. И послал импульс через эту сеть — тот самый импульс, который всегда вызывал у Леры ответный отклик. Тёплый, если она была спокойна. Холодный и острый, если она была в боевом режиме. Но всегда — ответ. Всегда — эхо, возвращающееся ко мне и подтверждающее: «Я здесь. Я с тобой. Мы вместе».