Юрий Драздов – Некромант в белом халате. Арка 6. (страница 4)

— Я верну тебя, — сказал я. — Я не знаю как. Я не знаю, сколько времени это займёт. Возможно, это вообще невозможно — и я просто обманываю себя, как обманывал, когда верил, что наш ребёнок жизнеспособен. Но я попытаюсь. Я буду пытаться, пока функционирую. Пока бьются мои сердца. Пока моя паразитическая сеть способна передавать сигналы. Потому что ты — всё, что у меня осталось. Потому что без тебя я не Некромант и не врач. Я просто труп, который забыл остановиться.

Она не ответила. Но где-то глубоко в моей паразитической сети, на самой границе восприятия, что-то дрогнуло. Очень слабо. Очень далеко. Словно эхо далёкого сердцебиения. Словно ответ на клятву, которую я дал самому себе.

Или, может быть, мне просто показалось. Потому что я тоже был на грани — не кататонии, но чего-то близкого. Чего-то, что не имело медицинского названия, но ощущалось как пропасть, разверзшаяся под ногами.

Я встал. Вытер лицо — оно было мокрым, хотя я не помнил, когда плакал; возможно, это просто конденсат от дыхания, возможно, что-то другое. Начал готовиться к отступлению. К возвращению в бункер. К последней, самой важной операции в моей жизни.

---

Я разобрал лагерь за тридцать семь минут. Каждое движение было выверенным, эффективным, лишённым суеты. Я свернул одеяла — те самые армейские одеяла, под которыми мы спали вместе, когда верили, что у нас будет будущее. Я упаковал медицинское оборудование — скальпели, зажимы, расширители, портативный секвенатор ДНК, контейнеры с ихором, который мы добыли в логове червей, рискуя жизнью. Я проверил оружие — пистолеты-пулемёты, которые Лера всегда носила с собой, теперь лежали без дела; я разрядил их и убрал в рюкзак.

Санитар-2-Стрелок, стоявший на посту у входа в магазинчик, получил команду перейти в режим сопровождения. Его оптический сенсор, горящий ровным зелёным светом, просканировал меня — вероятно, оценивая моё состояние, — и он кивнул. «Принято», — произнёс его голосовой модулятор. Я модернизировал его после гибели Бегуна, и теперь он говорил почти как живой человек. Почти.

Пульс поднялся с пола, отряхнулся и занял позицию рядом с Лерой. Его рана, полученная в бою с «Чистыми», уже почти зажила — моя паразитическая сеть ускоряла регенерацию всех подключённых к ней организмов. Но он всё ещё был слаб, и его движения были чуть медленнее обычного. Я видел это — и делал поправку в тактических расчётах.

Оставалось самое сложное — транспортировка.

Я не мог нести Леру на руках весь путь до бункера. Это было около трёх дней пешком в обычном темпе — а с грузом в шестьдесят с лишним килограммов, даже усиленный некротической энергией, я выдохся бы уже к вечеру первого дня и стал бы лёгкой добычей для любого мутанта. Мне нужны были носилки — прочные, надёжные, такие, чтобы Лера не упала с них, даже если мне придётся сражаться на ходу.

Я использовал свой плащ — тот самый, который был на мне во время казни командира «Чистых». Я снял его и разложил на полу. Ткань была покрыта засохшей кровью — не моей, вражеской, — и я на мгновение задержал на ней взгляд. Кровь командира. Кровь, которую я пролил не ради выживания, а ради мести. Кровь, которая теперь казалась мне не знаком победы, а клеймом позора. Я встряхнул плащ, и несколько тёмных чешуек упали на пол.

Затем я вышел наружу, к краю леса-аномалии, и выбрал две прочные ветки от мутировавшего дерева. Его древесина была странной — тёмной, почти чёрной, с прожилками светящейся грибницы, которая пульсировала слабым оранжевым светом. Она была прочнее обычного дерева — её волокна были усилены некротической энергией, пронизывающей всю экосистему аномального леса. Я срезал ветки когтем — они поддались с трудом, оставляя на лезвии липкий, светящийся сок, — и вернулся в магазинчик.

Я соорудил носилки. Плащ я натянул между двумя ветками, закрепив его полосами ткани, которые оторвал от своего поддоспешника. Конструкция получилась грубой, но функциональной — армейские носилки в миниатюре. Я проверил её на прочность, надавив коленом в центр плаща, и она выдержала.

Затем я осторожно, стараясь не причинить Лере лишнего дискомфорта — хотя она всё равно не чувствовала ничего, — перенёс её с постели на носилки. Её тело было безвольным, как у тряпичной куклы. Голова запрокинулась, и мне пришлось подложить под неё свёрнутое одеяло, чтобы зафиксировать шею и предотвратить западение языка — чисто рефлекторная мера, потому что дыхательные пути Леры контролировались нейро-спинальным комплексом и не могли заблокироваться. Руки я сложил на груди — так, как складывают руки покойникам. От этой мысли мне стало не по себе, и я переложил их вдоль тела. Так было менее... ритуально. Менее похоже на подготовку к похоронам.

— Стрелок, — приказал я, когда всё было готово. — Ты идёшь в авангарде. Дистанция — пятьдесят метров. При обнаружении угрозы — немедленно докладываешь. В бой вступаешь только по моей команде. Твоя приоритетная задача — защита носителя «Лера». Понял?

— Принято, — ответил конструкт. — Функция: разведка и защита. Приоритет: носитель «Лера».

— Пульс. — Я повернулся к псу. — Ты рядом с носилками. Если кто-то попытается атаковать с фланга или с тыла — твоя задача защищать Леру. Никаких героических атак. Никаких преследований отступающего врага. Только защита. Ты ранен — я знаю. Но ты нужен мне. Ты нужен ей.

Пёс коротко гавкнул. Его жёлтые глаза, светящиеся некротическим огнём, были полны решимости. Он понимал важность миссии. Может быть, даже лучше, чем я. Может быть, его модифицированный мозг, в который я имплантировал фрагменты нейро-спинальной сети, был способен улавливать нюансы, недоступные моему сознанию.

— Тогда выдвигаемся, — сказал я, берясь за ручки носилок.

Мы вышли из магазинчика и направились на северо-запад — туда, где в нескольких днях пути находился бункер. Наш дом. Наша крепость. Единственное место в этом проклятом мире, где мы могли быть в относительной безопасности. Там были ресурсы: медикаменты, оборудование, энергия. Там были Майя и Аякс — последние члены нашей группы, которые ещё не пострадали от моих решений. Там был шанс — возможно, призрачный, возможно, иллюзорный, но шанс — на восстановление Леры.

Пустошь расстилалась перед нами, серая и безжизненная. Солнце уже поднялось над горизонтом и начинало припекать — даже сквозь вечный смог его лучи несли достаточно тепла, чтобы нагреть воздух до некомфортных тридцати градусов. Ветер гнал по земле клубы серой пыли, которая оседала на нашей одежде, на носилках, на неподвижном лице Леры. Где-то вдалеке кричали мутанты — дневная перекличка хищников, обозначающих свою территорию.

Я шёл и разговаривал с Лерой. Не потому, что думал, что она меня слышит. А потому, что тишина была невыносимой. Потому что молчание наполняло мою голову мыслями, которые я не хотел думать. Потому что, пока я говорил, я мог притворяться, что всё ещё есть надежда.

— Помнишь нашу первую встречу? — спрашивал я, глядя на дорогу. — Ты была в тоннелях, вместе с группой выживших. Я вышел к вам из темноты, и ты испугалась. Я видел это по твоим глазам — они были расширены, а пульс участился до ста двадцати ударов в минуту. Но ты не побежала. Ты осталась. Ты держала скальпель — тот самый, который взяла в разграбленной аптеке, — и была готова защищать свою группу, хотя сама едва стояла на ногах от истощения. Я тогда подумал: «Она сильная. Она выживет».

Лера не отвечала. Её глаза, открытые и пустые, смотрели в небо. Ветер трепал её волосы, которые рассыпались по одеялу, и в этом движении было что-то живое — единственное живое, что ещё оставалось в её теле.

— А потом ты ассистировала мне на первой операции в бункере, — продолжал я. — У пациента был разорван аппендикс, начинался перитонит. Антибиотиков не было — мы использовали последние запасы на предыдущих раненых. Я должен был оперировать в антисанитарных условиях, с инструментами, которые не проходили нормальной стерилизации. И ты стояла рядом и подавала мне инструменты. Твои руки дрожали — я видел это, — но ты ни разу не ошиблась. Ни разу не подала не тот зажим или не тот скальпель. Когда операция закончилась и пациент выжил, ты посмотрела на меня и сказала: «Я хочу научиться этому. По-настоящему». И я согласился учить тебя.

Я обогнул особенно глубокую трещину в асфальте, из которой поднимался горячий пар — геотермальная активность, напоминание о том, что земля под нашими ногами была такой же израненной и больной, как и всё остальное.

— Помнишь, как я учил тебя накладывать швы? Ты тренировалась на куске свиной кожи, который я раздобыл на старом складе. Ты наложила сорок три шва, прежде чем получился ровный. Сорок три. Любой другой на твоём месте бросил бы после десятого. Но ты продолжала — час за часом, день за днём, — пока твои пальцы не запомнили каждое движение. И когда ты наконец наложила идеальный шов — ровный, аккуратный, с правильным натяжением нити, — ты улыбнулась. Это была первая улыбка, которую я увидел у тебя после удаления «Поводка». И я... — я запнулся. — Я тогда почувствовал что-то. Что-то, что давно забыл. Гордость? Радость? Или, может быть, просто удовлетворение от того, что я сделал что-то правильное.

Пульс тихо заскулил, словно понимая, о чём я говорю. Или, может быть, просто реагируя на мой тон — грустный, ностальгический, совершенно непохожий на обычную клиническую отстранённость.