Юрий Драздов – Некромант в белом халате. Арка 6. (страница 5)

— А помнишь нашу свадьбу? — мой голос дрогнул, но я заставил себя продолжать. — В морге, среди трупов и контейнеров с органами. Мы не могли найти священника — все церкви были разрушены, а те немногие выжившие священники либо обезумели, либо стали фанатиками вроде «Чистых». Мы не могли найти кольца — весь металл в округе был либо ржавым, либо использован для оружия. Мы не могли найти ничего, что обычно бывает на свадьбах — цветов, музыки, гостей. Но мы нашли друг друга. Мы стояли в том морге, при свете аварийных ламп, и смотрели друг на друга. И я сказал: «Давай сделаем это. Не по традиции. По-нашему». И ты согласилась.

Я остановился на мгновение, чтобы поправить носилки — они начали сползать с плеча.

— Мы сделали надрезы на ладонях — я своим скальпелем номер десять, тем самым, которым убил Сестру и провёл сотни операций. Твоя кровь и мой ихор смешались. Мы соединили руки, и я почувствовал, как наша симбиотическая связь активируется — не просто как медицинская процедура, а как что-то большее. Как клятва. Ты посмотрела на меня — твои глаза тогда ещё были тёплыми, живыми, полными надежды, — и сказала: «Это самое романтичное, что со мной случалось». А я ответил: «Я функционирую для тебя». И ты рассмеялась. Это был последний раз, когда я слышал твой смех. Настоящий, живой смех — не холодную усмешку хищника, а тот смех, который был у тебя до всего этого. До «Поводка». До операций. До того, как я превратил тебя в оружие.

Я снова замолчал. Воспоминания нахлынули на меня, и я не мог отбиваться от них — они были сильнее любой defences, которую я мог выстроить.

— А потом был ребёнок, — тихо сказал я. — Мы узнали о нём, и всё изменилось. Мы, двое мёртвых существ, которые функционируют только благодаря имплантам и некротической энергии, осмелились поверить, что у нас может быть будущее. Что мы можем создать что-то живое. Что-то чистое. Что-то, что будет лучше нас. Мы начали строить планы — как назовём его, как воспитаем, как научим всему, что знаем сами. Ты говорила, что хочешь, чтобы он был врачом — как я. Или, может быть, не врачом. Может быть, кем-то другим. Кем-то, кто не будет знать ни боли, ни войны, ни потерь. Кем-то, кто вырастет в мире, который мы построим для него.

Я почувствовал, как моя правая рука снова начинает дрожать, и сильнее сжал ручку носилок.

— Но мира не получилось. Ребёнка не получилось. Эмбрион оказался химерой — вирусной тератомой, ошибкой, которая никогда не должна была существовать. И мне пришлось вырезать его из тебя. Своими руками. Тем же скальпелем, которым я делал наш свадебный надрез. Я держал в ладонях то, что должно было стать нашим сыном, и это был даже не ребёнок. Это был сгусток мутировавшей плоти с многокамерным сердцем и хаотичными нервными узлами. И я сжёг его. Своим когтем. Превратил в пепел. И когда я делал это, я чувствовал, как что-то внутри меня умирает. Надежда. Будущее. Смысл всего, что мы делали.

Пульс снова заскулил и ткнулся носом в мою ногу. Я машинально погладил его по голове.

— А вчера... — я запнулся. Слова давались тяжело, как будто каждое из них было вырезано из моей собственной плоти. — Вчера я убил человека. Не просто убил — я пытал его. Я вскрыл его брюшную полость, извлёк кишечник, растянул его между ветвями деревьев, как гирлянду. Я сделал это не ради выживания. Не ради защиты нашей группы. Я сделал это ради мести — чистой, незамутнённой, холодной мести. Я хотел, чтобы кто-то заплатил за нашу боль. За твою боль. За боль нашего нерождённого сына. И я заставил тебя смотреть на это. Я транслировал каждое движение скальпеля через нашу эмпатическую связь. Я наполнил твоё сознание образами, которые не должен видеть ни один человек — тем более человек, который только что потерял ребёнка и находился на грани нервного срыва.

Я остановился посреди Пустоши. Носилки качнулись и замерли. Ветер выл среди развалин, и в этом вое мне слышался голос командира «Чистых» — его предсмертные крики, его мольбы о пощаде, которые я проигнорировал.

— Я думал, что это исцелит нас, — произнёс я, глядя на неподвижное лицо Леры. — Я думал, что общая месть — это то, что скрепит нашу стаю. Что хищник внутри тебя проснётся от запаха крови и снова захочет жить. Но я ошибался. Я ошибался во всём. Это не исцелило. Это разрушило. Я разрушил тебя, Лера. Не вирус. Не «Бионикой». Не «Поводок». Я. Твой муж. Твой хирург. Твой защитник. Тот, кто клялся оберегать тебя.

Я опустился на колени рядом с носилками. Земля была тёплой от геотермальной активности, но я не чувствовал этого тепла. Я не чувствовал ничего, кроме холода — того самого внутреннего холода, который поселился во мне после воскрешения и который я надеялся изгнать с помощью Леры, с помощью нашей любви, с помощью мечты о будущем. Но Лера была здесь — и в то же время её не было. И я понял, что этот холод останется со мной навсегда.

— Прости меня, — прошептал я. — Пожалуйста, прости меня. Я знаю, что ты не слышишь. Я знаю, что эти слова бесполезны. Но я должен был сказать это. Я должен был признать — хотя бы перед самим собой, — что я виноват. Что я был слеп. Что я, врач, который лечил сотни пациентов, не заметил, как убивал самого близкого человека.

Ветер стих. Пустошь вокруг замерла в странном, неестественном безмолвии. Даже мутанты вдалеке перестали кричать. И в этой тишине я услышал — или мне показалось, что услышал — слабый, едва уловимый импульс через эмпатическую связь. Не слово. Не мысль. Просто... присутствие. Как будто где-то очень далеко, за стеной кататонии, Лера ответила мне.

Я поднял голову. Её лицо было таким же неподвижным, как и минуту назад. Её глаза — такими же пустыми. Но я был готов поклясться, что на долю секунды, на какое-то неуловимое мгновение, её губы дрогнули. Не в улыбке — просто в движении. В попытке ответить.

— Я верну тебя, — сказал я, поднимаясь. — Клянусь. Чем угодно. Своими сердцами. Своей паразитической сетью. Своими руками, которые умеют только резать и шить. Я верну тебя, даже если для этого мне придётся научиться тому, чего я не умею. Исцелять не тела. Души.

Я взялся за ручки носилок и двинулся дальше. Путь до бункера был долгим. Но я был готов идти столько, сколько потребуется. Потому что Лера была единственным, что имело значение. И я не собирался терять её снова.

Глава 37: Поддержание жизни

Хирургия учит нас, что организм имеет предел прочности. Кость выдерживает определённую нагрузку, после которой ломается — не сразу, не с первого удара, но микротрещины накапливаются, растут, соединяются, и однажды даже небольшое усилие приводит к катастрофе. Сердце качает кровь с определённой скоростью, после которой наступает аритмия — сначала редкие сбои, потом частые, потом фатальный хаос фибрилляции. Нервная система обрабатывает определённый объём боли, после которой отключается — не из слабости, а из милосердия. Это защитный механизм, выработанный эволюцией за миллионы лет. Когда боль становится невыносимой, сознание уходит. Оно покидает тело, как пациент покидает операционный стол после неудачной операции — тихо, без крика, почти незаметно для стороннего наблюдателя.

Но что происходит, когда сознание ушло, а тело осталось? Когда сердце всё ещё бьётся, лёгкие всё ещё дышат, нейроны всё ещё передают сигналы — но за этими сигналами больше нет личности? Учебники называют это вегетативным состоянием. Кататоническим ступором. Диссоциативным расстройством. Но учебники пишутся людьми, которые никогда не держали в руках тело собственной жены, не видели, как её глаза — ещё вчера полные жизни, пусть даже холодной, изменённой имплантами, — смотрят в потолок и не видят ничего. Учебники не говорят, что делать, когда пациент — не просто пациент, а часть тебя. Когда её сердцебиение — это ритм, под который ты засыпал. Когда её дыхание — это звук, который был единственным доказательством того, что ты не один в этом мёртвом мире. Когда её молчание — это не тишина, а крик, который звучит громче любого кардиомонитора.

Учебники не говорят, как вернуть душу в тело, которое ты сам же и опустошил.

Я стоял в медицинском отсеке бункера, глядя на Леру, и в моей голове крутились тысячи страниц медицинских текстов, которые я прочитал за годы учёбы и практики. Ни одна из них не давала ответа. Ни одна не предлагала протокола. Потому что то, что случилось с Лерой, не было обычной кататонией. Это был не просто диссоциативный ступор, вызванный психологической травмой. Это было отключение, инициированное нейро-спинальным комплексом «Химера-9» — сложной биоорганической системой, которую я сам имплантировал ей несколько недель назад. Система, спроектированная для максимальной боевой эффективности, провела анализ ситуации и приняла решение: личность носителя несовместима с выживанием. Слишком много боли. Слишком много травм. Слишком много стресса. Если оставить сознание включённым, оно разрушит тело — через психосоматические реакции, через отказ органов, через паралич воли, который сделает Леру лёгкой добычей для любого мутанта. Поэтому комплекс отключил сознание. Сохранил тело, пожертвовав личностью. Как хирург отсекает гангренозную конечность, чтобы спасти пациента.

Это было логично. Это было эффективно. Это было именно то, что сделал бы я сам в аналогичной ситуации — если бы рассматривал Леру только как биологический организм, а не как женщину, которую я люблю.