Юрий Драздов – Некромант в белом халате. Арка 5. (страница 3)

Я кивнул и сел на предложенный стул. Лера осталась стоять за моей спиной — она предпочла роль наблюдателя, и это было правильным решением. Чем меньше она говорила, тем меньше шансов, что её природа будет раскрыта.

— Расскажите о себе, — начала Анна. Её голос был усталым, но в нём чувствовался профессионализм. Женщина, которая привыкла работать с людьми. — Где вы были всё это время? Как выжили? И главное — что вы умеете делать?

Я рассказал им сокращённую версию нашей истории. Бункер. Группа выживших. Битвы с мутантами и «Бионикой». Я намеренно опустил детали, которые могли бы их напугать. Ни слова о моей мёртвой природе. Ни слова о трансплантации. Ни слова о том, что Лера — больше не просто медсестра, а симбиот с нейро-спинальным комплексом врага. Я говорил о нас, как о людях, которые научились выживать в этом мире благодаря навыкам и удаче.

— Хирург, — произнесла Анна, когда я закончил. — Вы говорите, что вы хирург. У нас есть пациенты, которым нужна операция. Сложная. Я вправляю вывихи и зашиваю раны, но я не хирург. Если вы действительно умеете оперировать, вы нам нужны.

— Я готов работать, — ответил я. — Покажите мне ваших пациентов.

— Сейчас? — удивился Сергей, инженер. — Вы только прибыли. Может, отдохнёте?

— Отдых — это для живых. — Слова вырвались раньше, чем я успел их остановить. Я увидел, как лицо Сергея дрогнуло — он заметил странность формулировки, но не прокомментировал. — Я хочу быть полезным.

Анна переглянулась с Михаилом. Тот кивнул.

— Хорошо, — сказала она. — Идёмте в лазарет.

Часть 3: Врач и Хищник

Лазарет «Ковчега-7» располагался в бывшем цеховом помещении — большом, светлом, с высокими потолками и рядами окон, через которые проникал дневной свет. Койки, разделённые простынями на импровизированные палаты, были заполнены. Двадцать три пациента. Ожоги. Переломы. Инфекции. Старые раны, которые неправильно зажили и теперь гноились. Один случай аппендицита, который требовал немедленной операции — Анна, не имея хирургических навыков, просто давала пациенту антибиотики и надеялась, что обойдётся.

Я обходил палаты, и мир вокруг меня сужался до знакомых клинических рамок. Пациент. Диагноз. План лечения. Этот ритм был для меня естественным, как биение сердца — или того, что заменяло мне сердце. Мои руки двигались сами, оценивая пульс, проверяя зрачковые рефлексы, пальпируя воспалённые ткани. Моё сознание, разделённое между клиническим анализом и данными Системы, работало с эффективностью, которую я не демонстрировал уже несколько недель.

И люди реагировали на это. Сначала с опаской — мои холодные руки, моё безэмоциональное лицо, моя манера говорить короткими, рублеными фразами пугали их. Но когда я вправил вывихнутое плечо одному мужчине — быстро, точно, с минимальной болью, — страх сменился удивлением. Когда я вскрыл абсцесс женщине, которая мучилась от боли уже неделю, — удивление сменилось благодарностью. Когда я начал готовить пациента с аппендицитом к операции — благодарность сменилась чем-то близким к восхищению.

— Вы действительно хирург, — произнесла Анна, наблюдая за моей работой. В её голосе было что-то, что я не мог идентифицировать. Уважение? Или, может быть, настороженность? — Где вы учились?

— Городская клиническая больница. Ординатура по общей хирургии. Затем специализация по трансплантологии. — Я продолжал работать, не отрываясь от пациента. — Всё это было до катастрофы.

— Трансплантология, — повторила она задумчиво. — Сложная специальность.

— Да.

— И вы практиковали её после катастрофы?

Я на мгновение замер. Её вопрос был невинным, но в нём было скрытое остриё. Она хотела понять, что я делал всё это время. И мой ответ мог либо укрепить её доверие, либо разрушить его.

— Я делал то, что было необходимо для выживания, — ответил я уклончиво. — В мире, где медицина рухнула, приходится импровизировать.

Анна кивнула и больше не задавала вопросов. Но я заметил, как она бросила взгляд на мои руки — на шрамы, покрывавшие их, на бледную, почти серую кожу, которая выдавала мою мёртвую природу тому, кто знал, на что смотреть. Анна была врачом. Она могла заметить. И я внезапно осознал, что моя маскировка была более хрупкой, чем я предполагал.

Аппендэктомия прошла успешно. Я оперировал в импровизированной операционной, которую Анна оборудовала в отдельном помещении лазарета. Стерильность была далека от идеальной, но я компенсировал это скоростью и точностью. Лера ассистировала — она подавала инструменты с той же безупречной синхронностью, что и в бункере, и ни один человек в лазарете не заметил, что её движения были... слишком быстрыми. Слишком точными. Слишком нечеловеческими.

Когда операция закончилась, и пациент был переведён в послеоперационную палату, я вышел во двор, чтобы проветриться. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в грязно-оранжевые тона. Люди расходились по домам — вернее, по тем помещениям, которые заменяли им дома. Где-то плакал ребёнок. Где-то смеялись женщины. Запах готовящейся еды смешивался с запахом дыма и машинного масла.

Лера вышла вслед за мной.

— Ты был эффективен, — сказала она тихо. — Они смотрят на тебя по-другому теперь. С благодарностью. С надеждой.

— Это хорошо.

— Это опасно. Они начинают доверять тебе. Но они не знают, кто ты. Когда они узнают — их благодарность превратится в ужас. Так всегда бывает.

— Мы не обязаны раскрывать себя.

— Раскрывать — нет. Но они сами увидят. Анна уже заметила — я видела её взгляд. Она смотрела на твои руки. На шрамы. На то, как быстро заживают разрезы. Она не дура. Она поймёт. И тогда...

— И тогда мы будем действовать по обстоятельствам.

— Каким обстоятельствам? — Лера повернулась ко мне, и в её глазах был холодный, аналитический огонь. — Если они атакуют, мы будем защищаться. Это значит — убивать их. Тех самых людей, которых ты сейчас исцеляешь. Это и есть эффективность? Исцелять их, чтобы потом убить?

Я посмотрел на неё и почувствовал — нет, не гнев, но что-то близкое. Разочарование? Она говорила правду. Она всегда говорила правду. И эта правда была неудобной.

— Я не хочу убивать их, — сказал я. — Я врач.

— Ты некромант. Врач — это то, кем ты был. А некромант — это то, кем ты стал. И эти две роли больше не совместимы. Ты пытаешься усидеть на двух стульях, Лев, но стулья расходятся. Рано или поздно тебе придётся выбрать.

— Я уже выбрал. Я выбрал тебя. Группу. Выживание. Но если есть шанс сохранить хоть что-то человеческое — я должен попытаться.

— Человеческое? — она горько усмехнулась. — Твой параметр человечности — тридцать один процент, Лев. Ты на две трети мёртв. На две трети — хищник. И ты пытаешься быть врачом для этих людей. Это... противоестественно.

— Противоестественно, — повторил я. — Мы давно за пределами естественного. Мы — аномалия. Но даже аномалия может функционировать. Даже аномалия может исцелять. И я буду делать это, пока могу. Пока у меня есть эти тридцать один процент.

Лера долго смотрела на меня. Затем медленно кивнула.

— Хорошо. Я не согласна с тобой. Но я тебя поддерживаю. Потому что мы — единое целое. И твой выбор — это мой выбор.

Она развернулась и ушла обратно в лазарет. Я остался стоять во дворе, глядя на закат, и думал о её словах. «Твой параметр человечности — тридцать один процент. Ты на две трети мёртв. И ты пытаешься быть врачом». Она была права. Но в этой правоте была горечь, которую я не мог игнорировать.

Часть 4: Инцидент

Инцидент произошёл на третий день нашего пребывания в «Ковчеге-7». К этому времени я провёл ещё две операции — одну на кишечнике, другую на повреждённом коленном суставе, — и моя репутация среди жителей стала устойчиво положительной. Меня называли «доктор Лев» — с уважением, с надеждой, с той особой теплотой, которую люди испытывают к тому, кто спас их от боли. Леру называли «сестра Лера» — она всё ещё держалась в тени, но её ассистентские навыки были замечены и оценены.

Но напряжение росло. Я чувствовал его через эмпатическую связь — не только между собой и Лерой, но и в окружающих людях. Они замечали наши странности. То, как мы двигаемся. То, как мы общаемся без слов. То, как Пульс смотрит на них своими жёлтыми, слишком умными глазами. То, как мои раны заживают быстрее, чем должны. То, как Лера иногда забывает моргать — её нейро-спинальный комплекс брал на себя часть вегетативных функций, и это делало её взгляд пугающе неподвижным.

Инцидент случился на тренировочной площадке. Молодые парни из охраны, воодушевлённые слухами о нашей боевой эффективности, попросили Леру показать им несколько приёмов. Она согласилась — возможно, из скуки, возможно, из желания проверить свои навыки на новых противниках. Я узнал об этом позже, когда прибежал на крики.

К тому времени, как я оказался на площадке, всё уже закончилось. Один из парней лежал на земле, держась за сломанную руку. Второй сидел, привалившись к стене, и тряс головой — его оглушили. Третий стоял в стороне, бледный, и смотрел на Леру с выражением чистого, незамутнённого ужаса. Лера стояла в центре площадки, и её лицо было спокойным, почти безмятежным. Но я видел через имплант-глаз, как её мышцы всё ещё напряжены — она была готова к продолжению боя.

— Что произошло? — спросил я, подходя.