Юрий Драздов – Некромант в белом халате. Арка 2. (страница 9)

— Санитар, — прошептал он.

Конструкт, который всё это время стоял неподвижно, ожидая приказа, сделал шаг вперёд.

— Спирт. Сейчас.

Санитар сорвал с плеча последнюю канистру и швырнул её в центр зала. Канистра врезалась в пульсирующую плоть Мозга и разлетелась на куски, заливая его спиртом. Лев поднялся на ноги, опираясь на плечо Майи. Коготь на его левой руке выдвинулся полностью.

— Майя, огонь, — сказал он.

Она кивнула и достала из кармана сигнальный факел — аварийный, армейский, с красным пламенем. Сорвала чеку. Бросила.

Факел вспыхнул, ударившись о плоть Мозга, и спирт взорвался. Пламя взметнулось до потолка, заливая зал ослепительным светом. Глаза на поверхности Мозга одновременно расширились и лопнули, выпуская струи гноя, которые тут же испарялись в жаре. Голос, звучавший в сознании Льва, превратился в беззвучный крик — многоголосый, полный боли и ярости, — и захлебнулся.

Колония умирала.

---

Часть 6: Пепел

Огонь пожирал зал с неутолимой жадностью. Биомасса, высушенная до предела в одних местах и насыщенная влагой в других, горела неравномерно — где-то пламя вспыхивало с рёвом, где-то шипело и чадило, выбрасывая клубы чёрного дыма. Воздух наполнился запахом горелой плоти, который проходил через фильтры лёгких Льва и анализировался на компоненты. Формальдегид. Сероводород. Аммиак. Метан. Продукты термического разложения органики — те самые, что выделяются при кремации тел.

Лев стоял у выхода из зала, придерживая Майю за плечи. Пульс сидел у его ног, тяжело дыша — шерсть на боках была опалена, но серьёзных ожогов не было. Санитар возвышался за их спинами, прикрывая от падающих с потолка обломков.

— Мы сделали это, — прошептала Майя. — Мы действительно сделали это.

— Да, — ответил Лев. — Сделали.

Он смотрел, как пламя пожирает останки того, что когда-то было пациентами, врачами, инженерами — людьми, которые оказались не в том месте и не в то время. Они не заслуживали такой смерти. Они не заслуживали того, чтобы стать частью колонии. Но сейчас, в огне, они наконец обрели то, что у них было украдено. Покой. Свободу. Смерть — настоящую, окончательную, освобождающую.

[ЦЕНТРАЛЬНЫЙ УЗЕЛ КОЛОНИИ УНИЧТОЖЕН. БИОМАССА В СТАДИИ ДЕЗОРГАНИЗАЦИИ. УГРОЗА ЛИКВИДИРОВАНА.]

[СТАТУС НОСИТЕЛЯ ОБНОВЛЁН. ПАРАМЕТР «ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ»: 76%.]

[ПОЛУЧЕН НАВЫК: «СТЕРИЛИЗАЦИЯ ОГНЁМ» — СПОСОБНОСТЬ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ТЕРМИЧЕСКИЕ МЕТОДЫ ДЛЯ УНИЧТОЖЕНИЯ ЗАРАЖЁННЫХ ТКАНЕЙ С МИНИМАЛЬНЫМ РИСКОМ РАСПРОСТРАНЕНИЯ ИНФЕКЦИИ.]

Семьдесят шесть процентов. Ещё на три процента меньше, чем раньше. Лев смотрел на эту цифру, и в его сознании что-то переворачивалось. Двадцать четыре процента его «душевной матрицы» были заменены чем-то иным. Чем-то, что не было ни живым, ни мёртвым. Чем-то, что было чистой функцией — способностью исцелять, которая требовала всё больших и больших жертв.

Но сейчас он не думал об этом. Сейчас он смотрел на огонь и видел не разрушение. Он видел операционную. Огромную, залитую пламенем операционную, где пациентом было целое здание, а инструментом — пожар. Он провёл операцию. Он удалил опухоль. Он сжёг инфекцию.

Да, ценой были жизни. Но жизни, которые уже нельзя было спасти. Жизни, которые сами молили о смерти. И он дал им эту смерть. Не как убийца. Как врач, который знает, когда лечение невозможно.

— Реактор, — прошептала Майя, указывая в центр зала. — Он уцелел.

Лев перевёл взгляд туда. Действительно — корпус реактора, защищённый стальной оболочкой, почти не пострадал от огня. Охлаждающая система работала, насосы гудели, и индикаторы на панели управления горели зелёным. Колония не успела проникнуть в реактор — она только начала тянуть к нему свои щупальца, когда Лев и его отряд вмешались.

— Санитар, — сказал Лев. — Запусти реактор на полную мощность.

Конструкт шагнул к панели управления. Его рука, обгоревшая и покрытая копотью, легла на рычаг. Через мгновение реактор вздрогнул и начал набирать обороты. Гул, который заполнял зал, стал громче, но это был приятный, почти родной гул — гул работающей техники, подающей энергию в системы бункера.

— Готово, — сказал Лев. — Теперь у нас есть свет. И тепло. И воздух.

Майя слабо улыбнулась, но её улыбка тут же погасла. Она смотрела на обгоревшие стены зала, на останки колонии, догорающие на полу. И в её глазах стояли слёзы.

— Они были людьми, — тихо сказала она. — Те, кто стал этим. Они были людьми. И мы... вы... вы сожгли их.

— Да, — ответил Лев. — Я сжёг их. Потому что это был единственный способ их спасти.

— Спасти? — Майя горько усмехнулась. — Вы называете это спасением?

— Я называю это эвтаназией. — Лев повернулся к ней. Его лицо, покрытое копотью и запёкшимся гноем, было почти нечитаемым. Но голос звучал твёрдо. — В медицине есть понятие «паллиативная помощь». Это когда лечение уже невозможно, и всё, что может сделать врач — облегчить страдания пациента перед смертью. Иногда для этого используется морфин. Иногда — кислородная маска. А иногда... иногда — огонь. Потому что других способов нет. Понимаете?

Майя молчала. Её глаза, полные слёз, смотрели на него с выражением, которое он не мог расшифровать. Затем она медленно кивнула.

— Я понимаю, — прошептала она. — Я не хочу понимать. Но я понимаю.

Лев отвернулся. Он знал, что этот разговор ещё не закончен. Что Майя будет помнить этот день до конца своей жизни — так же, как помнила операцию, во время которой он пришил ей трансплантат из крысиной плоти. И он знал, что рано или поздно она задаст ему вопрос, на который он не сможет ответить.

Но это будет потом. Сейчас нужно было возвращаться.

— Идём, — сказал он. — Лера волнуется.

---

Часть 7: Очищение

Обратный путь через центральный сектор прошёл без происшествий. Биомасса, дезорганизованная уничтожением Мозга, больше не представляла угрозы. Она всё ещё покрывала стены и пол, но уже не двигалась, не пульсировала, не атаковала. Она умирала — медленно, но неотвратимо, превращаясь из живой колонии в горы разлагающейся органики.

Лев знал, что процесс гниения займёт недели, а может быть, и месяцы. Запах будет невыносимым. Споры, которые выделятся при разложении, будут опасны для живых. Нужно было изолировать сектор, задраить гермодвери и не открывать их, пока всё не завершится. Но это была задача на будущее. Сейчас главное было — добраться до жилой зоны.

Гермодверь, ведущая в безопасную часть бункера, открылась автоматически, как только Лев набрал код. Их встретил яркий свет ламп, работающих от реактора, и запах антисептика — того самого, которым Лера обрабатывала раны в медицинском отсеке.

— Вы вернулись! — голос Леры раздался из-за двери, и она бросилась навстречу. Её нога, всё ещё зафиксированная шиной, слегка хромала, но она почти бежала. — Я слышала взрывы... думала, всё... думала, вы не вернётесь...

— Мы в порядке, — сказал Лев. — Реактор запущен. Центральный сектор очищен. Угроза ликвидирована.

Лера остановилась в шаге от него, тяжело дыша. Её глаза осматривали его лицо, одежду, руки — покрытые копотью, слизью, запёкшимся гноем. Она увидела ожоги на плечах, царапины на груди, кровь (ихор), сочащуюся из раны на левом предплечье. И она увидела его глаза — разные, но оба горящие каким-то новым, холодным огнём.

— Вы... вы изменились, — тихо сказала она. — Что-то произошло. Что-то там, внутри.

— Я провёл операцию, — ответил Лев. — Пациент был безнадёжен. Пришлось применить крайние меры.

— Какие меры?

Лев не ответил. Он прошёл мимо неё в душевую — маленькую комнатку, облицованную кафельной плиткой, с ржавым душем, подключённым к водопроводу бункера. Вода здесь была холодной, но чистой — фильтры работали исправно. Лев стянул с себя остатки одежды — обожжённый халат, пропитанные гноем штаны, разорванные ботинки — и встал под струю.

Вода была ледяной. Даже для его мёртвого тела она ощущалась как удар — резкий, отрезвляющий, смывающий грязь и усталость. Он стоял под душем, закрыв глаза, и чувствовал, как вода стекает по его коже, унося с собой частицы колонии, споры, кровь, слёзы. Он не знал, сколько времени прошло. Может быть, минуты. Может быть, часы. Время для него теперь текло иначе — то растягиваясь в бесконечность, то сжимаясь в точку.

Пульс зашёл в душевую и лёг на пол рядом с ним, свернувшись клубком. Собака была измотана не меньше, чем хозяин. Её шерсть, опалённая в нескольких местах, дымилась под водой, а жёлтые глаза были полузакрыты. Но она была жива. И она была здесь.

— Хороший пёс, — прошептал Лев. — Ты всё сделал правильно.

Пульс слабо вильнул хвостом, ударив им по мокрому кафелю.

Дверь душевой приоткрылась. Лера стояла на пороге, держа в руках чистую одежду — больничный халат и штаны, найденные на складе. Её лицо было бледным, но решительным.

— Я принесла вам это, — сказала она. — И... я хочу знать. Что там произошло? Что вы сделали?

Лев выключил воду и повернулся к ней. Его тело, покрытое шрамами и следами операций, в свете ламп выглядело как анатомический экспонат. Кожа серовато-жёлтая, местами отслаивающаяся. Грудь пересекает длинный шрам — след имплантации лёгких Бронированного Разрушителя. Левая рука — с уродливым разрезом на запястье, из которого при желании выдвигается коготь. Правая — всё ещё человеческая, но дрожащая.

— Я сжёг их, — сказал он. — Тех, кто был в центральном секторе. Пациентов. Врачей. Инженеров. Всех, кто стал частью колонии. Я облил их спиртом и поджёг.