Юрий Драздов – Некромант в белом халате. Арка 2. (страница 10)

Лера не отшатнулась. Она стояла и смотрела на него, и в её глазах читалась не гадливость — понимание.

— Вы сделали то, что должны были, — сказала она. — Я знаю протоколы. Когда инфекция выходит из-под контроля, единственный способ остановить её — термическая стерилизация. Я читала об этом в учебниках. Но одно дело читать, и другое — сделать.

— Да, — ответил Лев. — Сделать — другое.

— Вы убили их. Вы убили людей.

— Да.

— И как вы себя чувствуете?

Лев задумался над этим вопросом. Как он себя чувствовал? Эмоции, которые он испытывал, были приглушёнными, далёкими, словно доносились через толстый слой ваты. Но они были. Вина — тяжёлая, давящая, как бетонная плита. Сожаление — острое, как скальпель, входящий в плоть. И под всем этим — странное, почти неуместное чувство правильности. Он сделал то, что должен был. Он остановил инфекцию. Он дал пациентам то, о чём они молили, — освобождение.

— Я чувствую себя врачом, — ответил он наконец. — Тем, кто исцеляет. Даже если исцеление означает смерть.

Лера кивнула. Она протянула ему одежду, и он взял её, стараясь не коснуться её пальцев своими — ему не хотелось, чтобы она почувствовала, насколько они холодны.

— Когда я была моложе, — тихо сказала она, — мой отец рассказывал мне о том, как работал в онкологическом диспансере. У него были пациенты, которые умирали годами. Медленно. Мучительно. И однажды он сказал мне: «Лера, иногда самое гуманное, что может сделать врач — это ничего не делать. Позволить пациенту умереть». Но он также говорил: «Иногда самое гуманное — это сделать то, что никто другой не хочет делать. Взять на себя ответственность. Принять решение. И жить с этим решением до конца своих дней».

Лев поднял на неё глаза.

— Ваш отец был мудрым человеком.

— Он был врачом. — Лера слабо улыбнулась. — Как и вы.

Она вышла из душевой, оставив его одного. Лев надел халат, затянул пояс и подошёл к зеркалу, висевшему над раковиной. Из отражения на него смотрел мертвец. Обгоревший. Покрытый шрамами. С разными зрачками и отслаивающейся кожей. Но в этом мертвеце было что-то, чего не было раньше.

Решимость. Принятие. Готовность идти до конца.

[СТАТУС НОСИТЕЛЯ ОБНОВЛЁН. ПАРАМЕТР «ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ»: 76%. ПАРАМЕТР «РЕШИМОСТЬ»: 94%.]

Лев усмехнулся про себя. Система, похоже, добавляла новые параметры, когда считала это нужным. «Решимость». Этого ещё не хватало. Впрочем, сейчас ему было всё равно, какие цифры отображались перед внутренним взором. Он знал, что сделал правильный выбор. И он знал, что будет делать его снова, если понадобится.

Потому что он был врачом.

А врач не может позволить себе сомневаться.

---

Часть 8: Эпилог

Вечером они собрались в общем зале бункера — бывшей офицерской столовой, переоборудованной под жилое помещение. Реактор работал, подавая энергию на освещение, отопление и фильтры. Воздух был чистым и сухим, почти как в операционной. Со склада принесли консервы — армейские пайки, просроченные, но всё ещё съедобные, — и вскипятили чай на электрической плитке.

Лев сидел в углу, на стуле, который принёс из командного центра. Его ноги, всё ещё слабые после операции и боя, гудели от усталости. Левая рука лежала на колене, и коготь под кожей был спокоен — ярость, бушевавшая во время битвы, утихла. Санитар стоял у стены, неподвижный, но не выключенный — его сердце, стимулированное кардиостимулятором, билось ровно и сильно. Пульс лежал у ног Льва, положив голову на лапы.

Майя и Лера сидели за столом, тихо разговаривая. Лев не слышал слов, но видел, как Майя плачет, а Лера обнимает её за плечи. Они обсуждали то, что произошло в центральном секторе. То, что Лев сделал. И то, что это значило для них всех.

Наконец Лера встала и подошла к нему.

— Майя хочет поговорить с вами, — сказала она. — Но боится.

— Боится чего?

— Не вас. Того, что вы скажете.

Лев кивнул. Он понимал Майю. Она была лаборантом, а не полевым хирургом. Она привыкла работать с пробирками и микроскопами, а не с огнемётами и скальпелями. То, что она увидела сегодня, изменило её так же, как когда-то изменила её операция, во время которой он пришил ей трансплантат. Она стала старше. Жёстче. Или, может быть, просто реалистичнее.

Он поднялся со стула и подошёл к столу. Майя сидела, уставившись в чашку с чаем, который давно остыл. Её глаза были красными от слёз.

— Доктор Мечников, — сказала она, не поднимая взгляда. — Я хочу извиниться.

— За что?

— За то, что я сказала там, в зале. Что вы — убийца. Что вы... что вы делаете ужасные вещи. Это неправда. Вы делаете то, что должны. Я знаю это. Просто... мне трудно принять.

Лев сел напротив неё. Он не спешил отвечать. Слова здесь не помогут — Майе нужно не утешение, а понимание. Нужно знать, что она не одна. Что её сомнения — это нормально. Что даже он, мёртвый и холодный, иногда сомневается.

— Я тоже не принимаю, — сказал он наконец. — Каждый раз, когда я делаю такое, я чувствую, что теряю часть себя. Часть того, что делало меня человеком. Но я также знаю, что если я не сделаю этого, другие люди умрут. Вы, Лера, другие выжившие, которые ещё могут быть там, на поверхности. Я не могу позволить им умереть. Поэтому я делаю то, что должен. И живу с последствиями.

— А вы живёте? — Майя подняла на него глаза. — Вы говорили, что вы мертвы. Что ваше сердце не бьётся. Что ваша кровь — не кровь. Что вы — конструкт. Как вы можете «жить» с чем-то?

Лев не нашёлся с ответом. Действительно — как? Мог ли он назвать своё существование «жизнью»? Его сердце было мёртвым. Его клетки не делились. Его метаболизм поддерживался некротической энергией, поступающей от донорского сердца Санитара. Он был ходячим мертвецом, собранным из частей разных существ и оживлённым Системой. Ни одно определение жизни, которое он знал, к нему не подходило.

Но он мыслил. Он чувствовал — пусть приглушённо. Он принимал решения. Он нёс ответственность за тех, кто доверился ему. И если этого недостаточно для жизни, то что тогда достаточно?

— Я не знаю, — ответил он честно. — Я не знаю, жив ли я. Но я знаю, что я существую. И пока я существую, я буду делать то, что считаю правильным.

Майя долго смотрела на него. Затем она медленно кивнула.

— Этого достаточно, — сказала она. — Для меня — достаточно.

---

Ночь опустилась на бункер — символическая ночь, потому что под землёй разницы между днём и ночью всё ещё не существовало. Лев сидел на своём стуле, прислонившись спиной к стене, и смотрел в темноту. Его лёгкие — фильтрующие, анализирующие, чужие и одновременно свои — вдыхали чистый воздух бункера. Реактор работал, обеспечивая их теплом и светом. Опасность миновала.

Но Лев знал, что это ненадолго. Где-то там, в глубине тоннелей, продолжал гудеть Гнойный Колосс. Его ритм, который Лев слышал постоянно, стал громче за последние часы — словно тварь почувствовала уничтожение колонии и теперь приближалась. Возможно, они были связаны. Возможно, Колосс был «родителем» колонии — или, наоборот, её потомком. В любом случае, рано или поздно им придётся столкнуться.

Но это будет потом. Завтра. Или через неделю. Или через месяц. А сейчас, в этой тишине, Лев позволил себе короткую передышку.

Он сжал левый кулак. Коготь выдвинулся — плавно, послушно, готовый к бою. Затем втянулся обратно. Лев повторял это движение снова и снова, как ритуал. Механическое действие, которое помогало ему сосредоточиться.

Огонь, который он зажёг сегодня, всё ещё горел в его памяти. Крики пациентов — тех, что молили о смерти и тех, что проклинали его, — всё ещё звенели в его ушах. Запах горелой плоти всё ещё ощущался в воздухе, несмотря на работу фильтров. И параметр «человечность» всё ещё пульсировал перед внутренним взором — семьдесят шесть процентов.

Двадцать четыре процента утрачено. Двадцать четыре процента заменено чем-то иным. Чем-то, что позволяло ему делать свою работу, но отдаляло его от тех, кого он защищал.

Но он не жалел. Потому что жалость — это роскошь, которую он не мог себе позволить.

Он был врачом. Он был некромантом. Он был ходячим мертвецом. И он был единственным, кто мог остановить чуму.

Этого было достаточно.

---

Конец одиннадцатой главы.

Глава 12: Имплантация «Глаз патологоанатома»

Хирургия — это искусство видеть. Видеть не глазами, а чем-то иным — опытом, интуицией, знанием анатомии, которое впечатано в пальцы и в спинной мозг. Настоящий хирург смотрит на тело пациента и видит не кожу, не мышцы, не жир, просвечивающий сквозь разрезы. Он видит то, что скрыто под ними: сосуды, которые нужно обойти, нервы, которые нельзя задеть, органы, которые ждут его прикосновения. Это зрение приходит с годами практики. С сотнями операций. С тысячами разрезов, каждый из которых оставляет след не только на теле пациента, но и в сознании самого врача.

Но что делать, когда этого зрения недостаточно? Когда враг маскируется под здоровую ткань? Когда инфекция прячется в латентной фазе, недоступная ни тепловизорам, ни слуху, ни некромантическому восприятию? Тогда нужен другой взгляд. Взгляд, который видит не жизнь, а смерть. Не норму, а патологию. Не поверхность, а глубину.

Взгляд патологоанатома.

Я стоял перед зеркалом в медицинском отсеке бункера и смотрел на своё лицо. Эта привычка осталась у меня с прошлой жизни — каждое утро, перед тем как идти в операционную, я проверял, как выгляжу. Чист ли халат? Не дрожат ли руки? Не выдаёт ли мой взгляд той усталости, что накопилась за бессонную ночь? Тогда это имело значение. Пациенты должны видеть перед собой уверенного, собранного врача, а не измученного невротика с мешками под глазами.