Юрий Драздов – Некромант в белом халате. Арка 1. (страница 8)

Ритм смерти — так назвала это Система. И этот ритм был настолько мощным, что мог заглушить его собственные связи.

Крыса полностью выбралась из вентиляции и замерла на мгновение, принюхиваясь. Её нос, лишенный кожи, двигался, обнажая хрящевую ткань, влажную от слизи. Лев видел, как сокращаются ноздри, втягивая воздух, анализируя запахи. И он знал — существо учуяло его. Не как живого человека, а как нечто иное. Мертвую плоть. Добычу.

Или конкурента.

Собака зарычала громче, оскалив зубы. Её сердце колотилось с частотой сто шестьдесят ударов, и Лев чувствовал, как через их связь передается волна адреналина — животное готовилось к схватке. Но он также чувствовал её страх. Крыса-мутант была крупнее, сильнее и, что самое важное — больна. Укус такого существа означал бы заражение чумным штаммом, против которого у собаки не было иммунитета.

А у самого Льва? Он уже был мертв. Технически. Могла ли бактерия, убившая его, как-то повлиять на его нынешнее состояние? Система не давала ответов, и проверять экспериментально не хотелось.

Крыса двинулась вперед. Её походка была дерганой, неуклюжей — болезнь поразила нервную систему, нарушив координацию. Но двигалась она быстро, целенаправленно, и Лев понимал: даже больная и умирающая, эта тварь сохранила достаточно сил и агрессии, чтобы представлять смертельную угрозу.

Он попытался воздействовать на неё так же, как на собаку. Потянуться ментально, найти ритм сердца и... ресинхронизировать. Подчинить. Сделать частью своей паразитической сети.

Ничего. Только оглушающий хаос — мешанина электрических импульсов, бессвязных и разрушительных, от которых его собственное сознание начало мутиться. Лев пошатнулся, чувствуя, как связь с донорским сердцем и собакой истончается под напором чужого, разрушительного ритма. Перед глазами поплыли темные пятна.

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ПОПЫТКА РЕСИНХРОНИЗАЦИИ ХАОТИЧЕСКОГО РИТМА ПРИВЕЛА К ЧАСТИЧНОМУ РАЗРЫВУ СВЯЗИ С ИСТОЧНИКОМ №1.]

[СТАБИЛЬНОСТЬ ПАРАЗИТИЧЕСКОЙ СЕТИ СНИЖЕНА ДО 41%. ПРИ ПРОДОЛЖЕНИИ ВОЗДЕЙСТВИЯ ВЕРОЯТЕН ПОЛНЫЙ КОЛЛАПС СЕТИ.]

Проклятье. Магия не работала. Его новая сущность некроманта была заточена на взаимодействие с мертвыми или умирающими, но ритм которых сохранял какую-то упорядоченность. Хаос фибрилляции был несовместим с его способностями — словно он пытался настроить радиоприемник на частоту, где вещала только белый шум.

Значит, по-старинке.

Лев отбросил банку с формалином и схватил со стола тяжелый эмалированный лоток — один из немногих предметов, оставшихся в заброшенном морге. Он весил прилично, с острыми краями, и мог послужить импровизированным оружием. Крыса, заметив движение, зашипела — звук, похожий на вырывающийся пар из пробитой трубы, — и бросилась в атаку.

Время замедлилось.

Лев видел, как тварь летит на него, вытянув передние лапы с длинными, изогнутыми когтями. Видел капли гноя, срывающиеся с её морды. Видел бешеный блеск в черных глазах — не разум, а чистая, концентрированная агония, превратившаяся в агрессию. И в голове билась единственная мысль, холодная и ясная: я оперировал тысячи пациентов. Я вскрывал сотни трупов. Я знаю анатомию этого существа лучше, чем свою собственную.

Он не стал уклоняться. Вместо этого шагнул навстречу, подставляя под удар левое предплечье — классический блок, которому учили на курсах самообороны для медиков, работающих с агрессивными пациентами. Челюсти крысы сомкнулись на его руке чуть выше запястья.

Боль пришла, но она была далекой, приглушенной — словно его нервная система больше не воспринимала болевые сигналы с нормальной интенсивностью. Лев почувствовал скорее давление, хруст собственных тканей, вибрацию от сокращающихся челюстных мышц твари. Зубы пробили кожу, мышцы, достигли кости — и остановились, застряв в плотной структуре лучевой кости.

Крыса попыталась рвануть головой, чтобы вырвать кусок плоти, но Лев не дал ей этого сделать. Он использовал свою руку как якорь, фиксируя тварь на месте. А затем правой рукой, с зажатым в ней лотком, нанес удар.

Металлический край врезался в бок крысы, туда, где под слоем мышц и жира располагалась печень. Удар получился скользящим — лоток не был заточен, — но сила, вложенная в него, оказалась достаточной, чтобы пробить кожу. Крыса взвизгнула, разжимая челюсти, и попыталась отскочить. Лев не дал. Он ухватил её за загривок левой рукой (та всё еще функционировала, несмотря на рваные раны от зубов) и прижал к полу, навалившись всем весом.

Он был тяжелее. Не намного — его тело уже начало терять массу из-за обезвоживания и некротических процессов, — но достаточно, чтобы удержать бьющееся, извивающееся существо. Крыса царапала кафельный пол когтями, оставляя борозды в старом известковом растворе, пыталась вывернуться, укусить снова. Лев не обращал внимания. Его сознание сузилось до одной точки — операционного поля.

Он был хирургом. А это был просто еще один пациент. Мертвый? Почти. Агонизирующий? Безусловно. Но анатомия оставалась анатомией, и Лев знал её досконально.

Правая рука отбросила бесполезный лоток и вместо этого сжалась в подобие крюка — пальцы вместе, напряжение в запястье, как при введении троакара в брюшную полость. Лев нащупал реберную дугу твари, определил положение мечевидного отростка (анатомического ориентира, общего для большинства млекопитающих) и резким, отточенным движением вогнал пальцы под ребра.

Кожа сопротивлялась. Подкожная жировая клетчатка — тонкий слой у этой голодающей твари — подалась легче. Мышцы брюшного пресса сократились спазмом, пытаясь вытолкнуть инородное тело. Лев не останавливался. Его пальцы, усиленные трупным окоченением (парадоксально, но ригидность мышц сейчас играла ему на руку, делая их тверже и менее подверженными усталости), пробивали слой за слоем. Наружная косая мышца живота. Внутренняя косая. Поперечная. Фасции натягивались и рвались с характерным звуком — влажным, хлюпающим, знакомым по сотням операций.

Крыса закричала. По-настоящему закричала — высокий, пронзительный звук, полный боли и ужаса. Её тело забилось в конвульсиях, когти скребли по кафелю всё быстрее, оставляя кровавые полосы (из её собственных лап — когти ломались о твердую поверхность). Лев не обращал внимания. Он был полностью погружен в процесс.

Пальцы вошли в брюшную полость.

Горячая, влажная тьма. Сокращающиеся петли кишечника, скользкие от перитонеальной жидкости. Лев нащупал край печени — увеличенной, бугристой, пораженной метастазами чумной инфекции. Ткань была рыхлой, легко разрушалась под пальцами, и он чувствовал, как гной и некротический детрит заполняют операционное поле.

Не туда. Ему нужны были сухожилия задних конечностей. Прочные, эластичные коллагеновые волокна, способные послужить шовным материалом для его собственного разрушающегося тела. Медицинские нити, которые у него были в операционной, остались в другой жизни. Здесь, в заброшенном ветеринарном морге, с разрушающейся кожей на пальцах и начинающимся некрозом, он должен был использовать то, что давала сама смерть.

Лев изменил направление, погружая руку глубже в брюшную полость, минуя кишечник и желудок, к задней брюшной стенке. Там, вдоль позвоночного столба, проходили мощные поясничные мышцы, а от них отходили сухожилия, крепящиеся к бедренным костям. У крыс и других грызунов эти сухожилия были особенно развиты — природа создала их для мощных прыжков и быстрого бега.

Его пальцы нащупали плотный тяж. Сухожилие. Он сжал его, потянул, но оно не поддавалось — слишком прочное, слишком хорошо закрепленное. Нужен был инструмент. Скальпель. Ножницы. Хотя бы осколок стекла.

Лев огляделся, не прекращая удерживать бьющуюся крысу. Его взгляд упал на собственную левую руку, всё еще зафиксированную на загривке твари. Из рваной раны на предплечье, оставленной крысиными зубами, торчал острый обломок лучевой кости. Белый, с розоватым оттенком костного мозга внутри. Острый как бритва в месте перелома.

Хирург внутри него на мгновение ужаснулся. Использовать собственную сломанную кость как инструмент? Это был уровень полевой медицины каменного века, превосходящий самые дикие истории военных хирургов. Но выбора не было. Либо он достанет сухожилия, используя то, что имеет, либо останется без шовного материала. А без шовного материала его собственное тело продолжит разрушаться, пока не достигнет точки невозврата.

Лев высвободил левую руку из хватки на загривке крысы и поднес её к операционному полю. Крыса немедленно попыталась вырваться, но он навалился всем весом, прижимая её грудную клетку к полу. Движение было неудобным, противоестественным — ему приходилось работать левой рукой с торчащим обломком кости в ране, в то время как правая удерживала брюшную полость открытой.

Он начал резать.

Обломок лучевой кости оказался на удивление эффективным инструментом. Острый край легко рассекал фасции и мышцы, словно природа специально создала его для этой цели. Лев работал методично, отделяя сухожилие от окружающих тканей с точностью, выработанной пятнадцатилетней практикой. Каждое движение было выверенным, экономным — он не позволял себе лишних надрезов, не повреждал соседние структуры.

Это было похоже на препарирование в анатомическом театре. Только пациент был еще жив. Или почти жив. И инструментом служила его собственная кость.