Юрий Драздов – Некромант в белом халате. Арка 1. (страница 6)
Он выбрал собаку.
Не разумом — инстинктом. Чем-то новым, пробудившимся в нем после смерти. Лев протянул руку к дворняге и сосредоточился на ритме её сердца. Таком быстром, таком живом, таком вкусном на фоне монотонной пульсации трупа за его спиной.
[ИНИЦИАЦИЯ ПРОТОКОЛА: РЕСИНХРОНИЗАЦИЯ БИОЛОГИЧЕСКОГО ОБЪЕКТА.]
[ВНИМАНИЕ! ДАННОЕ ДЕЙСТВИЕ УСТАНОВИТ ПАРАЗИТИЧЕСКУЮ СВЯЗЬ С ЖИВЫМ НОСИТЕЛЕМ. ЭТО МОЖЕТ ИМЕТЬ НЕПРЕДСКАЗУЕМЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ДЛЯ ДОНОРА.]
Лев колебался долю секунды. Непредсказуемые последствия. Он, будучи врачом, не имел права проводить эксперименты на живых существах без их согласия. Но выбора не было. Либо он устанавливает связь с собакой и получает шанс на спасение, либо...
Прости, девочка. Я постараюсь минимизировать вред.
Он потянулся.
Это было не физическое движение. Скорее, ментальный импульс, направленный через пространство между ним и животным. Лев почувствовал, как его сознание на мгновение соприкоснулось с сознанием собаки — примитивным, полным образов и запахов, но несомненно живым и активным. И в этом соприкосновении он уловил ритм сердца, который сбился.
Буквально на один удар. Потом восстановился.
Но этого хватило.
Собака взвизгнула и попятилась, мотая головой. А Лев ощутил, как в его груди что-то изменилось. К привычному "луб-дуб" донорского сердца добавился новый ритм — более быстрый, рваный, испуганный. Два сердца теперь бились в унисон с его существом. Два источника энергии.
[ПАРАЗИТИЧЕСКАЯ СЕТЬ РАСШИРЕНА.]
[АКТИВНЫХ СВЯЗЕЙ: 2.]
[ИСТОЧНИК 1: МЕРТВЫЙ ДОНОР (СТАБИЛЬНОСТЬ 98%).]
[ИСТОЧНИК 2: САНИС ЛЮПУС ФАМИЛИАРИС (СТАБИЛЬНОСТЬ 67%, ВЕРОЯТНОСТЬ ОТТОРЖЕНИЯ СВЯЗИ: 33%).]
[ОБЩАЯ ЭНЕРГЕТИЧЕСКАЯ ЕМКОСТЬ УВЕЛИЧЕНА. МАКСИМАЛЬНАЯ ДИСТАНЦИЯ АВТОНОМНОГО СУЩЕСТВОВАНИЯ: 12 МИНУТ.]
Двенадцать минут. Вдвое больше, чем раньше.
Лев не стал дожидаться, пока охранники приблизятся. Он развернул каталку и побежал в темноту, к проезду для машин скорой помощи. Собака, всё еще потрясенная, но уже не рычащая, потрусила за ним — то ли из любопытства, то ли повинуясь какому-то новому инстинкту, рожденному установленной связью.
Позади остались крики охраны, свет фонариков, больничные корпуса. Впереди лежал город — огромный, спящий, не подозревающий, что по его улицам сейчас бежит человек, который должен быть мертв.
Человек с двумя сердцами в груди. Ни одного из них — своего.
Лев бежал, толкая перед собой каталку с телом, и слушал биение этих двух сердец. Медленное, упрямое — донора-трупа. Частое, испуганное — бездомной собаки. И между ними, соединяя их в единую пульсирующую сеть, билось что-то еще.
Что-то, что Система назвала "душевной матрицей". Что-то, что пятнадцать лет хирургической практики превратили в идеальный проводник между миром живых и миром мертвых.
Некромант.
Лев Мечников, бывший хирург, ныне — ходячая патология, бежал в ночь, унося с собой первое звено своей будущей империи смерти.
И впервые за долгое время он чувствовал, что его сердце — то самое, настоящие, которое больше не билось, — наполняется странным, пугающим, но несомненным возбуждением.
Это было начало.
Конец первой главы.
Глава 2: Лигатура
Хирургия — это контролируемое насилие. Некромантия — это хирургия после смерти.
---
Ночь приняла его равнодушно.
Лев Мечников толкал каталку по разбитому асфальту больничного двора, и колеса подпрыгивали на трещинах, отдаваясь дрожью в его мертвых руках. Ритм, задаваемый донорским сердцем, оставался неизменным — сорок ударов в минуту, глухой метроном существования. Поверх него, как торопливый аккомпанемент, наслаивалось собачье сердцебиение. Быстрое, испуганное, но уже начавшее подстраиваться под общий ритм его паразитической сети.
Двенадцать минут автономности. Вдвое больше, чем раньше. Всё ещё смехотворно мало.
Он пересек границу больничной территории через проем в покосившемся заборе — видимо, местные бомжи или наркоманы проделали лазейку задолго до него. Каталка застряла на секунду, металлический каркас заскрежетал о ржавую сетку, и Лев почувствовал, как связь с донорским сердцем истончилась — расстояние между ним и телом пациента увеличилось как раз до критических пяти метров. Волна слабости накрыла его, заставив пошатнуться.
Собака заскулила.
Она всё еще шла за ним — странное, противоестественное сопровождение. Крупная дворняга с выступающими ребрами и желтыми глазами, в которых плескалось смятение. Животное не понимало, почему следует за существом, от которого инстинкты требовали бежать без оглядки. Лев сам не до конца понимал механизм возникшей связи. Что-то в его воздействии на собачье сердце создало... привязку. Не контроль — он не мог заставить её выполнять команды, не чувствовал её мыслей. Скорее, измененное восприятие. Для собаки он перестал быть угрозой. Стал чем-то вроде странного, неправильного члена стаи.
[СОСТОЯНИЕ СВЯЗИ: САНИС ЛЮПУС ФАМИЛИАРИС.]
[СТАБИЛЬНОСТЬ: 71% (ПОВЫШЕНИЕ НА 4%).]
[ПРИМЕЧАНИЕ: ПРОДОЛЖИТЕЛЬНЫЙ КОНТАКТ УСИЛИВАЕТ ПАРАЗИТИЧЕСКУЮ ИНТЕГРАЦИЮ. СУБЪЕКТ ПРОЯВЛЯЕТ ПРИЗНАКИ АДАПТАЦИИ К РОЛИ "ФАМИЛЬЯРА".]
Фамильяр. Лев усмехнулся про себя — мышцы лица, еще недавно парализованные трупным окоченением, уже начали слушаться лучше. Термин из средневековых гримуаров звучал абсурдно в контексте его медицинских знаний, но отрицать реальность становилось всё труднее. Он, дипломированный хирург с пятнадцатилетним стажем, теперь имел фамильяра в лице бездомной собаки с тахикардией. И его жизненная сила зависела от двух сердец, ни одно из которых не было его собственным.
Он выкатил каталку в переулок и остановился перевести дух. Точнее, выполнил привычное движение — вдох, задержка, выдох. Воздух проходил через трахею чисто механически, не участвуя в газообмене. Легкие оставались неподвижными, кислород не поступал в кровь, потому что крови, циркулирующей нормальным образом, в его теле больше не было. Та темная жидкость, что еще двигалась по сосудам, делала это исключительно благодаря внешней стимуляции — ритмическим импульсам от донорских сердец.
Я — биологический механизм с дистанционным питанием, подумал Лев с холодной отстраненностью патологоанатома, описывающего вскрытие. Моя автономная нервная система мертва. Сердечно-сосудистая система функционирует как замкнутый контур, перекачивающий... что? Не кровь в привычном понимании. Какой-то субстрат. Энергетический носитель.
Он поднес руку к лицу и в тусклом свете уличного фонаря осмотрел место, где недавно брал кровь из пальца (привычка, оставшаяся с ординатуры — он часто проверял глюкометр на себе, когда не было времени на полноценный обед). Кожа вокруг прокола приобрела серовато-синюшный оттенок, но не воспалилась и не начала разлагаться. Система утверждала, что его тело «не подвержено стандартным процессам разложения», пока сохраняется связь с источниками энергии. Пока — ключевое слово.
Что произойдет, если связь прервется? Семь минут автономности — и истинная смерть. Не та клиническая, которую он пережил сегодня, а окончательная. Биологическая. Терминальная. Со всеми положенными стадиями: охлаждение, трупное окоченение, аутолиз, гниение. Перспектива, от которой даже его нынешнее, притуплённое эмоциональное восприятие содрогнулось.
Нужно найти убежище. И нужно понять, как расширить сеть.
Лев огляделся. Переулок, в котором он оказался, примыкал к комплексу хозяйственных построек больницы. Мусорные контейнеры, старые каталки, сломанное оборудование, списанное и выброшенное за ненадобностью. В нос ударил запах гниющих пищевых отходов, смешанный с химическими испарениями из контейнеров для медицинских отходов. Для обычного человека вонь была бы невыносимой. Для Льва она ощущалась... иначе. Приглушенно. Словно обонятельные рецепторы работали на десять процентов мощности, а сигналы, поступающие в мозг, проходили через какой-то фильтр, отсекающий наиболее резкие компоненты.
Профессиональная адаптация? Или следствие того, что его собственное тело теперь само источало запах — слабый, но несомненный аромат начинающегося разложения?
Он отогнал эту мысль и двинулся дальше. Каталка гремела по неровному асфальту, и каждый звук казался в ночной тишине оглушительно громким. Лев миновал ряд контейнеров и оказался перед старым кирпичным зданием с выбитыми окнами. Табличка над входом, покосившаяся и покрытая ржавчиной, гласила: «Ветеринарный морг. Посторонним вход воспрещен».
Ветеринарный морг.
Когда-то, еще до вспышки «Гнева Божьего», это здание использовалось для утилизации трупов лабораторных животных и домашних питомцев, усыпленных в клинике. После начала эпидемии его закрыли — то ли из-за сокращения штата, то ли из-за карантинных ограничений. Сейчас оно стояло заброшенным, никому не нужным памятником более простым временам, когда смерть была рутинной, контролируемой процедурой, а не всепоглощающей стихией.
Идеально.
Лев подкатил каталку к двери. Замка не было — только щеколда, заржавевшая, но податливая. Он навалился плечом, и дверь со скрежетом отворилась, впуская его внутрь. Собака проскользнула следом, прижимаясь к его ноге.
Внутри пахло формалином и старой шерстью. Запахи, которые Лев знал слишком хорошо — за годы работы в больнице ему не раз приходилось посещать ветеринарный корпус для консультаций по сравнительной анатомии. Помещение было небольшим: кафельный пол, потемневший от времени, два стола для вскрытий из нержавеющей стали, стеллажи с пустыми банками и инструментами. Химический фонарик на стене еще работал — слабый, мертвенно-зеленоватый свет, питавшийся от аварийного генератора где-то в подвале.