Юрий Драздов – Атлантида 2.0. Книга 1. (страница 6)

Конец первой главы.

Глава 2. Глас Бездны

Пролог. Звук, которого нет

Существует легенда, старая, как сам океан.

Говорят, что у каждого живого существа есть свой звук — частота, на которой оно говорит с миром. Птицы поют, киты стонут, дельфины щелкают. Даже умирающий коралл, выделяя последние питательные вещества в воду, издает тихий, едва уловимый хруст.

Говорят, что Глубинные слышат всё это. Каждую вибрацию. Каждый удар сердца. Каждую мысль, если она достаточно громкая.

Но есть один звук, которого не должно существовать.

Звук, который не слышит никто, кроме тех, кто отмечен Бездной.

Одни называют его Песнью Кракена. Другие — Гласом Глубины. Третьи — просто Звоном. Но все, кто выжил после встречи с Глубинными, сходятся в одном: если ты услышал этот звук, пути назад уже нет. Ты либо станешь частью Бездны, либо Бездна станет частью тебя.

Марина не знала этой легенды.

Именно поэтому, просыпаясь в тесной, ржавой декомпрессионной камере Старого Грэя, она списала странный писк в ушах на последствия кессонной болезни.

Это была её первая ошибка.

Вторая ошибка была в том, что она решила, будто камень в её поясной сумке — просто светящийся минерал.

Но до второй ошибки оставалось ещё несколько часов мучительной боли и бреда, сквозь который она впервые увидела то, чего не должна была видеть никогда.

Часть первая. Декомпрессия

Боль пришла не сразу.

Сначала было онемение — странное, покалывающее, словно тысячи крошечных иголок впивались в кончики пальцев. Марина лежала на холодном металлическом полу камеры, прижимаясь щекой к ржавой решётке, и смотрела в никуда. Тело казалось чужим, непослушным, словно его набили ватой.

Потом пришла боль.

Она началась в коленях — острая, выкручивающая, будто кто-то медленно проворачивал суставы против их естественного хода. Марина застонала сквозь стиснутые зубы и попыталась перевернуться на спину. Движение отозвалось новой вспышкой боли в локтях и плечах. Она замерла, тяжело дыша, и уставилась в низкий потолок камеры, покрытый пятнами ржавчины и соляными разводами.

Декомпрессионная камера Старого Грэя представляла собой переоборудованный контейнер-рефрижератор. Когда-то, в другой жизни, в нём возили замороженную рыбу с Дальнего Востока в рестораны Москвы и Санкт-Петербурга. Теперь здесь лечили ныряльщиков, которые слишком быстро поднимались с глубины. Стены контейнера были усилены дополнительными листами металла, а вместо холодильного оборудования стоял древний компрессор, работающий на ручном приводе.

Сейчас компрессор молчал — давление в камере медленно выравнивалось через систему клапанов, издававших ритмичное шипение. Ш-ш-ш... пауза... ш-ш-ш... пауза. Звук был почти успокаивающим, если бы не боль, разрывающая суставы изнутри.

Марина закрыла глаза и попыталась дышать ровно.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Боль отступала медленно, неохотно, словно хищник, насытившийся добычей. Она всё ещё чувствовалась в глубине костей — тупая, ноющая, готовая вернуться при любом резком движении. Но по крайней мере теперь Марина могла думать.

Она думала об Алексе. О том, хватит ли ему оставшегося лекарства, чтобы продержаться ещё несколько часов. О том, сколько времени она уже провела в этой камере — час? два? десять? Здесь, в замкнутом пространстве без окон и часов, время текло иначе. Оно растягивалось, сжималось, играло с сознанием в странные игры.

Она думала о Короле-Кракене. О его огромных, светящихся глазах, смотревших на неё сквозь толщу воды. О его улыбке — жуткой, почти человеческой, но в то же время совершенно чуждой. О словах, которые она услышала перед тем, как вынырнуть на поверхность: «Скоро всё изменится».

И она думала о камне.

Глаз Кракена всё ещё лежал в её поясной сумке. Марина чувствовала его тепло даже сквозь плотную ткань гидрокостюма — слабое, пульсирующее, словно сердцебиение спящего ребёнка. Это тепло успокаивало, хотя должно было пугать. Оно было... правильным. Словно камень всегда должен был находиться здесь, рядом с ней, у самого её сердца.

Марина положила ладонь на сумку и почувствовала, как камень запульсировал чуть быстрее в ответ на прикосновение. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Ритм совпадал с её собственным сердцебиением — или это её сердце подстраивалось под ритм камня? Она не могла сказать точно.

И в этот момент она услышала звук.

Сначала Марина подумала, что это галлюцинация — ещё одно проявление кессонной болезни, которая, как говорили старые ныряльщики, могла вызывать самые причудливые видения и слуховые миражи. Звук был высоким, тонким, на самой границе слышимости — словно комар, застрявший в ушном канале. Писк. Неприятный, свербящий, отдающийся в пломбах зубов лёгкой вибрацией.

Она потрясла головой, пытаясь избавиться от наваждения. Писк никуда не делся. Он стал только громче — или это ей казалось? Марина зажала уши ладонями, но звук шёл не снаружи. Он рождался где-то внутри, в самой глубине сознания, и просачивался наружу сквозь кости черепа.

Писк... писк... писк...

Он был ритмичным. Не монотонным, а именно ритмичным — с чёткими интервалами между сигналами. Длинный, короткий, пауза. Длинный, короткий, пауза. Словно кто-то передавал сообщение азбукой Морзе на частоте, недоступной человеческому уху.

Марина попыталась сосредоточиться на этом ритме, понять его структуру, но боль в суставах снова усилилась, отвлекая внимание. Она застонала и прижалась лбом к холодному полу камеры. Металл пах ржавчиной, солью и чем-то ещё — слабым, почти неуловимым запахом разложения, просачивающимся сквозь микротрещины в корпусе контейнера.

Закрыв глаза, она позволила сознанию уплыть.

И тогда пришло видение.

Это не было похоже на сон. Сны были размытыми, непоследовательными, сотканными из обрывков воспоминаний и подавленных страхов. А это было... чётким. Слишком чётким для бреда. Слишком детальным для галлюцинации.

Марина увидела «Армаду-17» с высоты птичьего полёта — или, скорее, с глубины, потому что она смотрела на плавучий остров снизу вверх, сквозь толщу мутной воды. Она видела каждый корабль, каждую платформу, каждую связующую балку и трос. Она видела людей, движущихся по палубам — крошечные тепловые силуэты, пульсирующие красным и оранжевым в холодной синеве океана. Она видела рыб, кружащих вокруг опор, и глубинных тварей, прячущихся в тени под килями.

Но самое главное — она видела волну.

Волна расходилась от неё самой — или, точнее, от камня в её сумке. Круговая, расширяющаяся, похожая на рябь от брошенного в пруд камня. Только это была не водяная рябь. Это была звуковая волна — ультразвуковой импульс, распространяющийся во все стороны с огромной скоростью.

Видение показывало ей, как волна достигает дна, отражается от подводных скал и затопленных зданий, возвращается обратно, принося с собой информацию. Эхолокация. Она видела мир так, как видят его дельфины и киты — объёмную картину, сотканную из отражённых звуков.

И в этой картине были... пустоты.

Там, где должны были находиться живые существа, зияли тёмные провалы. Не просто отсутствие сигнала — активное поглощение. Словно что-то намеренно глушило эхо, скрывая своё присутствие. Этих пустот были десятки, и они медленно, но верно двигались в сторону «Армады».

Марина попыталась разглядеть их подробнее, но видение начало распадаться. Краски поблёкли, контуры размылись, и она снова оказалась в тесной, ржавой камере, прижимаясь щекой к холодному полу.

Звук в ушах изменился. Теперь это был не просто писк — это был сложный, многоголосый хор, состоящий из тысяч отдельных частот. Он звучал всё громче, всё настойчивее, заполняя собой всё пространство сознания.

А потом наступила тишина.

Резкая, оглушительная, словно кто-то выключил звук во всём мире. Марина открыла глаза и увидела, что дверь камеры открывается. В проёме стоял Старый Грэй, и его единственный здоровый глаз смотрел на неё с выражением, которое она не могла понять.

— Вылезай, — сказал он. — Давление в норме. Или ты решила здесь поселиться?

Часть вторая. Сделка

Каюта Старого Грэя находилась на верхней палубе «Принцессы Морей» — в бывшем капитанском салоне, из окон которого когда-то открывался вид на бескрайний океан. Теперь окна были заколочены досками и завешены кусками прорезиненной ткани, сквозь которые едва пробивался серый свет вечного тумана. Но даже в полумраке было видно, что это жилище человека, обладающего властью.

На стенах висели карты — настоящие, бумажные, покрытые разноцветными пометками и схемами течений. На полках стояли книги в кожаных переплётах, спасённые из затопленных библиотек. В углу тихо гудел осушитель воздуха, собранный из деталей трёх разных кондиционеров. А в центре комнаты, за массивным столом из корабельного штурвала, сидел сам Грэй и курил свою неизменную трубку из кости кашалота.

Марина вошла, стараясь не хромать. Ноги всё ещё болели после декомпрессии, но она не хотела показывать слабость. Не перед Грэем. Не сейчас, когда на кону стояла жизнь Алекса.

— Садись, — Грэй указал трубкой на стул напротив. — Выглядишь дерьмово.

— Спасибо за комплимент, — Марина опустилась на стул, стараясь двигаться плавно, чтобы не потревожить больные суставы. — Я принесла то, что ты просил.

Она расстегнула поясную сумку и достала Глаз Кракена. Камень всё ещё пульсировал голубоватым светом, но теперь это свечение казалось более... сдержанным. Словно камень знал, что за ним наблюдают, и намеренно приглушал свою силу.