Юрий Бурлаков – Полярный альманах № 2 (страница 35)

Из рук вон плохо медицинское обслуживание населения. На 57 000 человек населения лагерей имеется всего лишь 28 врачей, сосредоточенных почти исключительно при стационарах отделений СЛОН. Квалификация лекпомов[59] (180), несущих совершенно самостоятельную работу, недостаточно проверена. Большинство лекпомов не имеет медицинского образования. Кроме того, все они как заключенные целиком зависят от администрации командировок[60], вследствие чего даже при наличии желания не в состоянии должным образом реагировать на жестокость режима, направление на работы заведомо нетрудоспособных и проч. Многие из них к тому же усвоили линию поведения начальства и сами проводят ее, не оказывая больным помощи, грубо выгоняя их и т. д. Случаи избиения, естественно, не фиксируются. Такие факты отмечены по всем командировкам.

Жилищные условия заключенных чрезвычайно тяжелы, ни о какой норме говорить не приходится, так как обитатели обследованных бараков из-за крайней скученности в большинстве спят, тесно прижавшись друг к другу. На постельные принадлежности нигде нет и намека. Вновь построенные бараки производят более благоприятное впечатление, но тем более резок контраст между ними и массой старых бараков».

В период съемок «Соловков» в СЛОН ещё возникали отдушины в лагерной жизни, одной из которых был например Соловецкий театр.[61] Однако примерно в это время происходит перерождение ранних форм лагерной культурной среды, и всей атмосферы в целом. Творчество, позволявшее сохранить автономию и достоинство личности, все безнадежнее уступает место показным, идейно выдержанным и «классово близким» агиткам.[62] За несколько лет из модельной утопической колонии с системой общественных институтов для реализации попавших сюда неординарных личностей (многие из которых позднее погибли в этом или других лагерях), Соловки превратились в безжалостный лагерь смерти, отнимавший у узников индивидуальность и человеческое достоинство, нередко вместе с жизнью.

Мощная метафора этого перерождения появляется в фильме помимо воли её авторов. После демонстрации достижений лагерных умельцев – строителя катеров инженера Л. Курчевского,[63] метеоролога и полиглота профессора В. Кривоша[64], режиссера Б. Глубоковского и прочих «каэров» – контрреволюционеров по лагерной классификации – мы попадаем на маленький остров – в пушной питомник, «имеющий всесоюзное значение по своим опытным работам». По эту сторону пролива живут серебристо-черные лисицы, каждую из которых ценят в 1500 рублей. Согнанные в бараки на другом берегу люди представляют не столь большую ценность – их содержание обходится УСЛОН в 211 рублей в год, и задачи сохранения их жизни перед лагерным начальством не стоит.

В пушном питомнике. Кадр из фильма «Соловки»

Максим Горький и Глеб Бокий[65] в питомнике

Тогда как фактически перевод свободных людей на положение «лагерной пыли» уже состоялся, в фильме ещё видны отдельные личности заключенных и их дела – лагерное начальство гордится своими инженерами, метеорологами, садоводами, театром и оркестром. Но даже выверенный сценарий не позволяет скрыть, что обезличивающий холод системы крепчает – в титрах упомянуты (индивидуально различимы) лишь немногие из подневольных творцов «общества будущего». Очень скоро художественный, научный или инженерный талант перестанет быть оберегом для многих обитателей лагеря, и они лягут в братские могилы с сотнями безвестных «социально-вредных элементов».

«Из 100 „каэров-трехлетников“ первых „призывов“ к моменту освобождения в 1927 г. 37 умерли, 38 были превращены в калек и лишь 25 покинули лагерь здоровыми. По свидетельству генерала Зайцева, большинство из этих последних либо попали на относительно „хлебные“ лагерные места (канцеляристов, кладовщиков, кухонных рабочих и т. п.), либо каким-то образом ухитрялись регулярно получать продуктовые посылки с воли. Смертность и инвалидность среди заключенных с более продолжительными сроками, естественно, была выше.

Объективные данные об общей смертности в Соловецких лагерях отсутствуют. Сами узники оценивали её в пределах 35–40 % и более»[66]

За 1923–1933 гг., т. е. за все время самостоятельного существования СЛОНа, через него прошло около 200 тыс. заключенных – каждый сотый из примерно 20 млн. побывавших в исправительно-трудовых лагерях и колониях в годы сталинского правления. Десятки тысяч соловецких арестантов по разным причинам умерли или были превращены в инвалидов, скончались от непосильной работы, недоедания, туберкулеза, цинги, тифа и других болезней. Тысячи были расстреляны за разные проступки, заморожены, забиты насмерть охраной, умерли от пыток, покончили жизнь самоубийством (Альманах …, 2009).

Но многие имена и судьбы сохранены для нас воспоминаниями тех, кому посчастливилось выбраться на волю и даже за пределы страны. Для тех, кто читает эти тяжелые свидетельства, фильм «Соловки» служит живой иллюстрацией к показаниям очевидцев – как тем, о чем он повествует, так и тем, о чем красноречиво умалчивает.[67]

В период после создания фильма судьба преподнесла обитателям СЛОН новые испытания. В 1930 г. было принято решение о строительстве канала, соединяющего Онежскую губу Белого моря с Онежским озером. Для этого 16.11.1931 г. на базе Соловецкого лагеря был создан Беломорско-Балтийский лагерь ОГПУ с центром в Медвежьегорске.

В августе 1933 г. (т. е. уже после сдачи работ) ОГПУ организовало поездку 120 советских деятелей культуры на строительство канала – масштаб пропагандистской кампании вполне отвечал размаху строительства. Результатом поездки стал коллективный труд «Беломорско-балтийский канал имени Сталина», среди авторов которого многие известные писатели: В. Шкловский, М. Зощенко, Вс. Иванов, Вера Инбер, В. Катаев, А. Толстой, Бруно Ясенский, Д. Святополк-Мирский, М. Горький. В книге перечислено 36 фамилий и дополнительно указано, что «за текст отвечают все авторы».[69] Книга иллюстрирована фотографиями создателя визуального языка советского строительства – А. Родченко. Практически весь цвет советской литературы был мобилизован на создание нового советского эпоса – это говорит о том беспрецедентном значении, которое книге придавалось.[70] Петр Вайль писал об этой книге:

«Никогда и нигде в истории мировой словесности не собирались вместе такие мощные литературные таланты. <…> Они не просто приняли участие в пропагандистской акции, не просто подписали из-под палки казенную бумагу, они приложили все свое мастерство, чтобы разработать сюжеты и расцветить образы. Они описали просветленных каналоармейцев, восхищенных гуманизмом охраны, они нанизали метафоры, щедро рассыпали эпитеты и довели текст до стилистического блеска, отталкивая друг друга и забегая вперед. По-честному надо было бы включать беломорские главы в собрания сочинений этих писателей: ничего литературнее никто из них не написал».

Впрочем, с Вайлем можно не согласиться – особыми литературными достоинствами коллективный труд не отличается. Как и вся подобная продукция, книга была предназначена не только для внутреннего употребления, но и на экспорт – она была издана и в Британии, и в США. Книга вышла в серии «История фабрик и заводов», задуманной Горьким. Книга сама стала примером такой перековки – среди авторов оказался один «каналоармеец», поэт Сергей Алымов.[71] Трудно понять принцип отбора писателей для участия в такой поездке, а также причина столь большого их числа – авторами книги стала лишь малая часть литераторов. Можно предположить, что участие в «экскурсии» и работа над коллективным сборником рассматривались тоже как своего рода «перековка» для писателей и способ психологического воздействия – многие из них были не вполне лояльны власти.

Эта книга близка по стилистике фильму Черкасова, центральной темой её является воспитание через принудительный труд «соратников пролетариата» из разного рода «социально-вредных единиц». В первых главах книги рассказано про деятельность вредителей,[72] которым противопоставлен образ чекиста, строгого, справедливого, по-отечески опекающего заключенных. Описывается, как «бывшие вредители», прежде чем исправиться на строительстве канала, сотрудничали с иностранными разведками, состояли в контрреволюционных организациях, ослабляли «ответственные гайки» в механизмах, прививали сап лошадям, производили «скверно пахнущие консервы из голья, с зубами, волосами, бычьими половыми органами», поджигали клубы, стреляли пионерок, травили работниц мышьяком, подсыпали в пищу совслужащим толченое стекло (Беломорско-Балтийский канал…, 1998, с. 29–32, 74). Вредители-ученые писали заведомо ложные статьи в сельскохозяйственных журналах. Отдельный рассказ посвящен зверствам, творящимся в западных тюрьмах, и описанию царской каторги – в противоположность Белбалтлагу, где заключенные работают с радостью, перевыполняя норму, и даже «сами просят дать стрелка в провожатые: так, говорят, сохраннее». По прочтении книги у читателя должно сложиться впечатление, что оказаться в лагере – главная удача в жизни бывших кулаков, каэров, тридцатипятников.[73] Ибо целью теперь становится не наказание, а исправление человека. С истинным положением вещей на канале можно ознакомиться по многочисленным воспоминаниям выживших. Сухая статистика: в 1931 году умерло 1483 человека (2,2 % от списочного состава), в 1932–2010 (2,0 %), а в 1933–8870 человек – примерно каждый десятый (Кокурин и Моруков 2005: 34).[74]