Юрий Бриль – Михаил и другие призраки (страница 2)

Ты, наверное, слушаешь меня, Ивашкин, а сам думаешь: эх, и странные эти земные девчонки — из-за каких-то штанов столько разговоров. Штука в том, дружище, что синие штаны — это не просто штаны, а нечто большее… этакие большущие штанищи!.. Так вот, надо только перейти мост — и окажешься в Заречье. Прекрасно помню тот рыжий, будто плюшевый от налета ржавчины, мост. И помню, мы стояли с мамой на мосту, и туман клубился, окутывая нас, и мы смотрели на оранжевые воды Чудинки, вытекавшей из рудообогатительной фабрики. Старые карагачи на берегу клонились, полоскали ветви. Казалось, оплетавшая их тина тянет деревья, как за руку, затягивает на самую глубину. Впрочем, уже тогда речка не была глубокой, истратилась, обогащая руду, и уже образовался вытянутый вдоль течения остров. Он растрескался на лиловые многоугольники, которые блестели, как лаковые. По острову разгуливал господин в малиновых сапогах-ботфортах, в меховой куртке с ладно пригнанным к голове капюшоном: ушки на макушке тоже искусно обиты мехом. На серой вытянутой морде двумя пучками торчали белые усы. Он вглядывался в текучие волны, ловко орудовал длинным багром, вылавливая разные предметы: старую керосиновую лампу, кухонный комбайн, автомобильное колесо. И помню, потребовалось усилие, чтобы пройти по мосту дальше, будто дул сильный встречный ветер. Но только мы ступили на землю, все стихло, пригнулось. Чувствую, завязла в трясине. Дома как дома –ничего особенного, черные из бревен и краснокирпичные, в окнах — обязательные горшки с геранью. Я думаю, Ивашкин, все дело в этом комнатном растении. Всякий знает, герань отпугивает моль. Но мне еще бабушка говорила, а она у меня была известная травница: кроме обычных свойств, каждое растение обладает еще и тайным, о котором можно только догадываться, свойством. Я как раз догадалась, и скажу тебе по секрету: герань удерживает время. Ты обращал внимание на ее корешки? В общем-то обычные корешки, но иногда какой-нибудь скручивается в петельку, эта-та петелька способна при случае заарканить год-два, а то и добрую сотню лет. И вот, чувствую, завязла. А тут еще гармонь, сиротские, неприютные наигрыши. Тоска навалилась. Я такая маленькая, беззащитная, обречена месить эту безоглядную грязь вечности, скитаться в душных отвалах прошлого. Я плакала, тянула маму домой, однако ее точно бес попутал с этими штанами. На дороге нам встретился мужчина в допотопных черных трусах и с гусем под мышкой. Мама спросила его, как пройти к дому закройщика Пасюка. Мужчина обстоятельно объяснял, что пасючий дом находится на самом что ни на есть почетном месте, между спиртовым заводом и сусловым озером, а гусь бессовестно шипел, вытягивал шею и норовил меня ущипнуть. Наконец, мы пошли, куда нам было указано. Шли, шли и вдруг наткнулись на свинью. Ужас, какая свиньища! Подвешенная на крюк, она висела на столбе во всю столбиную длину. Мужик, смоливший ее паяльной лампой, казался совсем лилипутским. Высунув от усердия язык, он тщательным образом обрабатывал каждую пядь свиной поверхности. К туше была прислонена лестница, однако он обходился без нее, ползая ловко, как бытовое насекомое. Он терялся в складках свиного сала и вновь являлся наружу. Лицо черное от копоти — только белки глаз сверкают да мокрый язык краснеет. Видно по всему, что он был очень поглощен своим занятием, но мама позволила себе отвлечь его, чтобы уточнить еще раз: где, тем не менее, живет так всеми уважаемый господин Пасюк. Пахло паленой шерстью — сил не было стоять. И только мы отошли от этой свиньи, как натолкнулись на другую, точно такую же, а может, и крупнее свиньищу, которая так же висела на столбе с оскаленной пастью, и которую так же смолил мужик паяльной лампой. Оглядев ландшафт, мы увидели тут и там вдоль улиц столбы, ровно столько же свиней и уж никак не меньше мужиков с паяльными лампами. И от такого разгула свиноводства я прямо сама остолбенела. А мама тащила меня дальше. И вот мы подошли к сусловому озеру. Над озером неуклюже, прихрамывая на крыло, летали чайки, противно кричали, выхватывали исходящие паром, теплые куски, жадно пожирали их. И разный животный сброд: кошки, собаки, осел, тапир, два бомжа — лакали дармовую еду. Пахло теплыми дрожжами, озеро пыхтело, ворочалось, вываливалось из берегов и вывалилось бы, наверно, если бы из него не лакали, не черпали. Вереницы ведер, канистр, корыт, прочих всевозможных посудин — в бабьих руках, на коромыслах, самокатом на колесах, вразвалку на курьих ножках тянулись в четырех направлениях. У магазина толпились мужики, но не для того, чтобы купить что-либо. У каждого — окорок. Окорок сдавали — получали в обмен соленые огурцы. А чуть поодаль, у мирно попыхивающей трубы спиртового завода, под старыми липами сосредоточенно работала, похрустывая огурцами, дегустационная комиссия: два депутата, один китаец и один пузатый карлик, у которого на майе было написано: «Баден-Баден». Райское местечко, не правда ли? Я тебе забыла сказать: прямо за мостом, у дороги, стоял столбик с табличкой «Заречный рай». Раньше-то было другое слово: «район», но две буквы отпали. Слушай, откуда взялось сусловое озеро. Была большая яма, туда самосвалы ссыпали зерно и картошку, но буквы отпали — и ничего уже возить не надо было, потому что забили природные источники и начался круговорот: сусло-спирт-сусло-свинина-огурцы-сусло… Ну, даешь, скажешь ты, из-за слова?!. А что говорится в Священном Писании? «В начале было слово…». Так вот, как отпали буквы, так и началось… В общем, райское местечко… Счастье — это праздник живота, круговорот жратвы в природе. Скажу еще, Ивашкин, что небо над этим райским пасючьим местечком надежно охраняла зенитная батарея.

А дом у господина Пасюка большущий, каменный. Мама дернула за шелковый шнурок — на звон колокольчика вышла горничная. Лицо узенькое, нос острый. «Господин Пасюк кушают», — сказала она, задирая нос, будто речь шла о заседании каких-нибудь пэров. Все же дверь перед нами не захлопнулась, и мы бочком, нерешительно протиснулись в прихожую. Пахло погребом и восковыми свечами, царил полумрак, холодные каменные стены сочились влагой, и тут и там из щелей пробивался изумрудный мох. Следуя за горничной, мы спустились вниз и оказались в круглом каменном зале, где за круглым каменным столом сидели на круглых стульях сам господин Пасюк, Пасючиха и все пасючата, мал мала меньше. Семейка была одета во все неброское, одинаковое, серое. У всех ушки на макушке и белые усы торчком. Но самое примечательное, Ивашкин: они все ели, пардон, кушали, сало. Они молча кушали, а мы скромно ждали. Покушавши сала, господин Пасюк вытер руки о свои серые меховые штаны. И все пасючата, последовав его примеру, встали и вытерли руки о свои также серые меховые штаны. Господин Пасюк посмотрел на меня, улыбнулся мне меховой улыбкой, похваляясь своими идеально белыми и острыми резцами. «Какое прел-лестное дитя! — сказал он и потрепал меня своей противной лапой за щеку. — Скажи, любишь сало?» Я молчала, насупившись, а Пасюки смотрели на меня и ждали, как будто это был какой-то основной вопрос мироздания (что, мол, первично: материя или сознание?). И мало того, от моего ответа зависело многое, например, ход глобальных космических процессов… Вот именно, от такой малюсенькой, ничтожной девчонки. А что, может быть. Представь себе, Ивашкин, некие весы, застывшие в равновесии. Достаточно какого-нибудь миллиграмма, чтобы чаша весов склонилась… «Ведь любишь, признавайся!» — терял терпение Большой Пасюк. «Любит, любит, конечно!» — поспешно решала за меня мама. Мне было страшно и противно. Больше, наверно, противно. Я топнула ножкой и крикнула: «Терпеть не могу ваше противное сало!». Ой, Ивашкин, что тут было! Пасючиха упала в обморок, господин Пасюк стал лить на нее из кувшина квас, пасючата пищали. Старший из них, Крысыч, хвостатый подросточек-пасюк, раскрыв рот, смотрел на меня, нижняя челюсть его подрагивала, в красных глазках его стояли слезы, он жалел меня, будто мне за мой ужасный проступок грозила немедленная казнь. Мама в истерику: «Испортила, дрянь, строптивая девчонка, ты все испортила!» Не скоро успокоились. «Она любит, любит!» — униженно повторяла мама, ей не верили. И не было никакой надежды, что господин Пасюк возьмется кроить и шить. Он вообще сначала отворачивался от материла, потом разглядывал его с нескрываемой брезгливостью, но вдруг ухмыльнулся и сказал: «А что, ежели скроить зенитное галифе?».

Ты, наверно, также думаешь, наивный Ивашкин, что покрой штанов — чепуха, сущая безделица? Не совсем так. То есть совсем не так. У нас на Земле говорят, мода возвращается. Да, что-то возвращается, а что-то, наоборот, отбрасывается, как шелуха. Скажу больше, Ивашкин, идет неустанная работа, совершается поступательное движение. Э-во-лю-ция! Слышал такое слово, милый мой дурачок? Зауженные, расклешенные, пирамидальные… джинсы, слаксы, шорты… С карманами, шлевками, поясом… Все это, как говорится, наше прошлое и будущее, многовековой опыт, надежды и чаяния… А маман оказалась такой простой: ухватилась за габардиновое галифе с лоснящейся задницей. Что уж ее так привлекло: петлицы, пряжки или надежный пожизненный паек?! Однако же, Ивашкин, у нас за все принято платить. За сытую жизнь в особенности. Представь себе, она уже не помнит, как однажды села в самолет, не помнит небо, свой смертельный страх и восторг. Я — единственный свидетель… Может, мне уйти, а?.. Ах, не целуй! Не целуй меня в голову!.. Тсс… Кажется, нас застукали. Идут… Прячься… сюда, в банку!..