Юрий Бриль – Михаил и другие призраки (страница 3)

МАМА. Что бы я ни приготовила, воротит нос: фу, опять это противное сало! Всякую еду, даже полезную овсянку называет салом. Я не склонна к преувеличениям, но мне кажется, это симптом.

ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. А мы в Заречье завсегда кушали сало. Бывало, зайдешь в офицерскую закусочную, сядешь за стол, откроешь меню, так-так, скажешь, что Родина послала за примерную службу? Родина послала сало. Спасибо Родине. А что еще? А еще огурчик соленый и сто грамм на дегустацию. Низкий поклон Родине. Все, что нужно для счастья, она дала.

МАМА. Для счастья еще нужно, чтобы дети были счастливы. О каком счастье можно говорить, если в доме Ивашкин?

ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Да, такого голыми руками не возьмешь, пушкой не стрелишь. Что, ежели сетку набросить? Улучить момент — и рраз! Отличная идея, но прежде мы установим месторасположение противника.

ЭЛЕОНОРА. Ивашкин, ты где?.. Ну, отзовись же!.. Знаю, ты известный прятальщик, куда мне тягаться с тобой. Ты можешь спрятаться так, что никакой зенитный патруль не обнаружит. Хватит, не испытывай мое терпение!.. Молчишь, будто умер. Но ведь ты уже как будто умирал, а умереть дважды, даже такому крутому полтергейсту, как ты, слабо. Впрочем, я могу ошибаться. Откуда мне знать эти небесные тонкости… Ага, ты просто улетел. Я слышала по радио, что сегодня Галлея начнет удаляться от Земли. Что ж, прощай, адью!.. Была без радости любовь, разлука будет без печали…

У-у, гудят трубы. Что это они так печально гудят. Прямо не гудят, а жалуются на судьбу… Боже милостивый, Ивашкин, ты ли это? Как ты там оказался?.. Вот балда, разумеется, где тебе еще быть, если взяли банку, взяли грубыми лапищами и опрокинули в канализацию. Вместе с квасом ты попал в систему. Ну вообще, рехнуться можно! Это я виновата. Надо было предупредить. У нас нельзя летать. Воспрещается. Нельзя забираться высоко в небо даже в мечтах. Результат всегда один; он тебе известен… Что, ты уже повеселел? Заворковал, забулькал, затрясся в смехе, кран на кухне чуть не отвалился. Да, если разобраться, здесь простор, не то что в банке. Представь себе, весь город, все подземелье пронизали трубы. Как узенькие тоннели, они ведут в каждое здание, каждую квартиру. В одно мгновение ты пронизываешь сто километров. Открыла хозяйка кран, чтобы мыть посуду, а ты тут как тут, со струйкой на блюдце. Нижайшее, мол, вам почтение, пардон, что без приглашения, и низко кланяешься, снимая свой колпачок. Хозяйка — брык в обморок. Но ты же, Ивашкин, известный дамский любезник, найдешь нужные слова, если захочешь. В сущности, это не важно. Важно, что ты познаешь нашу действительность не с парадной стороны. Ладно, познавай. Даю тебе на это три часа. Не вздумай опаздывать. Не для того я тебя ждала, чтобы опять расставаться на целый век.

ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Какие бы законы ни принимало наше правительство, но без еды нам никак невозможно. Однако молодежь, видишь, не верит, свою дорогу торит.

МАМА. Такое, видно, поветрие. Я читала, бывают случаи с новорожденными. Родится малыш в полном здравии да вдруг ни с того ни с сего отказывается от материнской груди, начинает слабеть, чахнуть и… Скажи, кто им внушил? Вот и моя тоже: смотрит на медный кран и говорит, но я-то знаю, я-то в своем еще уме, не с краном она разговаривает и не сама с собой. Ты же уверял, что выследил Ивашкина, он почти что у тебя в руках! Боже праведный, неужели нет никакого верного средства?!

ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Средства бывают разные. Я, например, вспомнил одно, испытанное.

МАМА. И что это за средство?

ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Это замечательное средство — не что иное, как боевая зенитная труба ночного видения. Пойду в Заречье, в нашу гвардейскую часть, мне дадут. В Заречье хорошо, там лето, оркестр играет, музыканты в белых перчатках, бесплатное довольствие…

МАМА. Вот жизнь, всегда лето!

ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Всегда, сколько помню.

МАМА. И никаких морозов?

ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Ну, заморозки вообще-то случались, но это раньше, давно, да и то в те дни, когда цвела черемуха. А как вырубили черемуху, так и заморозков не стало… Схожу, возьму трубу, мне что…

МАМА. Зятек называется! Подарок от любимой и единственной дочки! Загляденье какое — смотреть на него в трубу! Уж лучше бы инвалид безногий. Пусть не целый человек, половинка, зато реальная, из молекул. Я виновата. Надо было самой подумать о зяте, а не ждать от судьбы. Ничего, еще не все потеряно, поработаем и в этом направлении.

ЭЛЕОНОРА. Гудишь, дружище Ивашкин? Примчался?! Рада видеть. Не тряси, пожалуйста, кран, у нас крайне ненадежная система. Твое нетерпение понятно. Что делать, процент вонючести повышается день ото дня, да теперь нам никакой фильм ужасов не страшен — святочный рассказик по сравнению с тем, что ты увидел. Ну ладно, оставим чертям нашу замечательную действительность, пусть разбираются, изучают передовой опыт, а ты вылезай, открываю кран. Устраивайся поудобнее, тут хотя бы на полочке для мыла, а я присяду на край ванны, дверь, конечно, на защелку. Закуривай свою английскую трубочку. Что, табачок замочил? Ой, да какой же ты мокрющий, синий… Заворачивайся в махровое полотенце и не стучи так страшно зубами…

Итак, на чем мы остановились? Ну да, ты спешил ко мне. Ты спешил, а я ждала, ждала… Медленно шло время. Не оправдывайся, я все понимаю.

В небе нет дорожных знаков: лети, куда пожелаешь, и каждая звезда, каждый планетный осколочек светится по-своему, один лучит чистое добро, другой — тревогу и печаль, а третий — неведомое чувство, название которому пока не дано. И ты летишь, летишь, от одного небесного создания к другому, как пчела, собирая свою дань, — новые, необыкновенные переживания. Боже мой, какие глубокие, нежные тона, какие неожиданные дерзкие сочетания!.. Ты опытный путешественник, Ивашкин. Ты научился издали узнавать характер планеты, но и ты ошибался, доверчивая душа, попадал впросак. На что, спрашивается, у тебя ушли последние семьдесят лет? Тебя, мирного полтергейста, привлек красноватый свет Марса, ты прилетел на пустынную планету, и там аборигены-марссисты напели тебе в уши, что в скором времени они превратят безводный Марс в планету-сад, разумеется, не без твоей помощи — вырой только каналы. Ты взял в руки кайло и давай долбить каменистую землю. Долбил, долбил… Долбил, пока не прозрел, что твои каналы имеют чисто стратегическое назначение. Вырвавшись, ты полетел на планету Трон, пал на колени перед господом нашим Иисусом и вымаливал прощение. Доброта Иисуса бесконечна: он простил тебя за твое неведение. И он подкрепил надежду обещанием, что все мертвые воскреснут: и ты, и мой папуля, и даже многие некрещеные марссисты. Воскреснут и вместе с живыми будут призваны на небо для чистой вечной жизни, где для каждого будет уготовано место, где не будет вражды, где на лужайках будут вместе резвиться заяц и лев, антилопа и тигр. И каждый, кто пожелает, сможет путешествовать в иные миры, не надевая свинцовых одежд.

Такое дело, Ивашкин, ты странствовал тысячу лет, а я ждала. Конечно, мне еще мало лет, но ты же знаешь эти эйнштейновские штучки со временем: один болтается в космосе –другой ждет. Может, например, быть такое: прилетает дочь из космоса и тут узнает, что родилась… ее мама. Что делать, командировки в сторону, стирает пеленки, воспитывает и начинает понемногу понимать, что чужой опыт никого и ничему не учит, особенно бабушку, поскольку та и слыхом не слыхала о теории относительности.

Ну вот, ты странствовал, а я росла и ждала. Тебе за тысячу, но мы, согласно Эйнштейну, этому путанику времен и пространств, почти что ровесники. Ты ко мне стремился, ты знал, что я тебя жду. Увы, земная женщина устроена так, что конкретно знания ей не дано, она способна только неясно предчувствовать. Пусть даже тонко, очень тонко, но неясно. Как растение чувствует солнце, тянется к нему, но не знает физических причин, по которым светило излучает тепло и свет. Растение живет, не зная следствий и причин, и умирает, когда подходит срок, постепенно, не зная смысла перемен. Так вот, мой милый друг Ивашкин, со своим тонким и неясным предчувствием я ждала. День шел за днем, а я сидела и смотрела в щербатую стену. Интересно было смотреть на шероховатинки и трещины, разбегающиеся по стене, дополнять, продолжать в воображении их причудливые узоры. Может, я бы сидела так до старости, но однажды пришли маляры и все покрасили. Тогда я встала и пошла. Пошла со своим тонким и неясным предчувствием. И куда, ты думаешь?.. Не поверишь, но это так. Да, именно туда, в Заречье… Заречье — родина синих штанов, богатые отвалы прошлого… зачем я туда потащилась? Что искала? Не спрашивай, Ивашкин. Мы, земные девчонки, не дружим с логикой. Возможно, искала конкретные ответы на свои неясные вопросы.

Ты знаешь, надо только перейти мост — и окажешься в Заречье. Прекрасно помню тот плюшевый мост и до мельчайших подробностей вид, который нам открылся, когда мы стояли, не решаясь перейти… Штука в том, Ивашкин, что моста-то как раз и не было. Я пошла туда, где, как я полагала, текла речка. Тенистая аллея нашего старого заброшенного парка всякий раз возвращала меня назад. Речки тоже не было — истратила себя вконец на обогащение руды. Ее лоно пересохло, растрескалось, обратилось в лиловый песок. Все верно, и почему до меня сразу не дошло? Речки нет — откуда быть мосту? Я брела, брела себе высохшим руслом, как дорогой в никуда, и вдруг увидела шатры на песке, пестро одетых людей. Неподалеку виднелись бетонные фермы городского шапито, и я подумала: должно быть, это цирковые артисты. Конечно, это были они. Каждый занимался своим делом: жонглер механически подкидывал кольца, акробатка стояла на одной руке, завязавшись в узел, что, однако, не мешало ей держать (и очень эффектно) папиросу между двумя –большим и средним — пальцами ног; арлекин плакал. Не обращая внимания на его слезы (это чисто профессиональное, подумала я), я подошла к арлекину и сказала, что ищу Заречье, не знает ли он, где такое находится. И, продолжая лить слезы (ох, уж в этом он преуспел) арлекин сказал: «Посудите сами, сударыня, речки нет, нет моста — откуда быть Заречью?» — «Но ведь было же, — сказала я, — куда подевалось?» — «Ну, тогда ищите, — пожал он плечами, — и если сильно постараетесь, обрящете. Вероятно, это где-то выше по течению времени». Однако я уже устала и никуда не хотела идти. Мы говорили о разных вещах, и я заподозрила, что плачет он по-настоящему. «Как же мне не плакать?! — еще пуще заплакал он. — Посмотрите, сударыня, что с нами стало. Мы были бродячими артистами и этим гордились, а теперь мы просто беженцы, каких немало на свете». И они обступили меня и начали жаловаться мне, и они говорили также: «Мы, цирковые родились в большинстве своем обычными детьми, но каждый божий день с утра до вечера, а часто даже ночью, во сне, мы работали, развивая каждый какую-нибудь свою способность. Маленькими шажками, по миллиметрику, мы шли к своему совершенному умению, и в какой-то незримый момент перешагнули границу, которую очертила сама природа. Мы удивляли народ своим искусством, мы утверждали им, что возможности человека беспредельны. Но, увы, наше искусство стало никому не нужным. У нас был дом, наш цирк. Теперь в том доме универсальный магазин, милости просим, выбирайте: сто и еще три сорта копченого сала». И они также сказали: «Вы, милая барышня, ищете Заречье? Напрасно. Дело в том, что все нынче перемешалось, как песок. Заречья нет нигде, и оно в то же время повсюду. Народ весь опасючился, и на гербе нашего государства красуется голова свинокрыса». Тогда я сказала им: «Раз вы беженцы, то должны бежать. Куда в таком случае вы бежите?». И они сказали: «Наш бедный скарб уже в узлах, мы назначили себе сорокадневный пост, и мы ждем, когда прилетит за нами на своей огненной колеснице приемный сын Царицы Змей Зюйд Амбре ад-Дин и заберет нас на планету Харон, где можно все забыть и начать сначала». — «А что же будет со мной?» — спросила я. «Что будет с тобой, скажет цыганка Аза Жемчужная. Это ее профессия — врать про будущее». И цыганка Аза Жемчужная сказала: «У тебя, красавица, два пути: путь багровой колеи, который таит много неизведанного, и другой путь, путь широкой белой колеи, по которому идут многие, все почти что. Если не хочешь расстраивать маму, иди по этому, второму пути». — «Конечно, я не хочу расстраивать маму и, конечно, хочу быть, как многие, все почти что. Хочу… но не могу. Может, мне себя переломить? Что тогда?» — «Посмотри в мое зеркальце — и ты увидишь, что с тобой будет, маленькая крыска!» — «Почему вы такое говорите?» — крикнула я, однако же она протягивала зеркальце, и я взглянула в него. Взглянула — и сразу покрылась холодным потом: на меня смотрел противный серый зверек в подвенечном платье. Боже мой, неужели это я? А из-за моей спины выглядывал Крысыч. Он, конечно, вырос, изменился, но те же самые красные глазки, тот же дрожащий тройной подбородок — невозможно было не узнать Крысыча.