Юрий Бондарев – Алов и Наумов (страница 20)
…Истоки — там, в «Тревожной молодости».
Счастливое начало
Василий Лановой. 1961 год
Павел Корчагин — моя вторая роль в кино и первая по своему определяющему влиянию на меня самого. Повезло не только с ролью — в двадцать один год создать такой образ! — повезло жизненно. Получалось так, что я создавал образ Корчагина как актер, а Корчагин создавал меня как личность. Сближало меня с героем Н. Островского и то, что я был тогда ровесником Павки, комсомольцем, многое в судьбе его воспринимал особенно обостренно. Это огромное везение — в самом начале своего творческого пути встретиться с таким героем! Работа над ним — трудный и, пожалуй, самый счастливый период в моей жизни.
Утверждение на роль Павки Корчагина у меня произошло в какой-то степени неожиданно и случайно. Дело в том, что поначалу режиссеры Алов и Наумов планировали снимать актера Георгия Юматова. До этого он уже снялся в нескольких фильмах и пользовался популярностью у зрителей. Но ко времени начала съемок «Павла Корчагина» на той же Киевской киностудии полным ходом шли съемки фильма «Триста лет тому…», в котором я играл роль поручика Оржельского.
Алов и Наумов всячески тянули с началом съемочного периода, нервно курили, частенько захаживали в наш павильон то поодиночке, то вместе. Я чувствовал, что они приглядываются ко мне, и не ошибся. Вскоре они предложили мне пройти пробы на главную роль в их фильме. Я не только не удивился их предложению, а, наоборот, так нагло и самоуверенно ответил, что давно этого жду, что я должен играть Павку. На их удивленный вопрос: «Почему это ты так считаешь?» — я им рассказал длинную историю о том, как во время войны нам читал роман наш сельский учитель, как позже я десятки раз смотрел фильм Марка Донского и, наконец, как сам играл в спектакле в театральной студии ЗИЛа.
Алов и Наумов сделали кинопробы и сразу же утвердили меня на главную роль. Юматов, конечно, обиделся, и долгое время мы с ним не общались, вплоть до фильма «Офицеры», на съемках которого сблизились и подружились на всю жизнь.
Позже я узнал, что Юматов, точнее сложившийся к этому времени его экранный образ, категорически не укладывался в концепцию режиссеров. Алова и Наумова не устраивало то, что Павка — Юматов был заранее понятным — бесшабашный, лихой рубаха-парень, которому все легко давалось, все было по плечу. Он не испытывал физических трудностей, не знал душевных мук, в нем не было преодоления, внутренней драмы, борьбы. Все это противоречило замыслу режиссеров-постановщиков фильма. Алов и Наумов хотели уйти от образа Павки-простака, они были убеждены, что образ и судьба этого человека сложнее, противоречивее. Когда съемки шли уже полным ходом, они часто меня останавливали, повторяя: «Серьезнее. Не надо много улыбаться. Этот человек несет свой крест, таков его удел». И я понял, Алов и Наумов стремились показать человека, осознанно избравшего путь самопожертвования во имя великой идеи революции.
Василий Лановой в роли Павки Корчагина и Петр Усовниченко в роли коммуниста Жухрая
Этим и была вызвана замена исполнителя главной роли. Алов и Наумов многократно повторяли мне фразу Андре Жида, французского писателя-модерниста, увлекавшегося социалистическими идеями, который после встречи с Островским в 1934 году произнес: «Это ваш коммунистический Иисус Христос». Режиссеры так и говорили: «Вася, вот и играй Христа». А это означало предельную сосредоточенность на мессианской идее служения революции. Все, что к этому не имело отношения или тем более этому мешало, ими отбрасывалось, резалось по живому. Фанатично преданный идее, Корчагин отвергал любовь, личное счастье, не давал себе поблажек ни в чем. Режиссеры сознательно создавали образ, балансирующий между романтизмом и трагедией. Мой герой шел к счастью и вел за собой других через трудности, через лишения, жертвы, через кровь, через грязь. Его подвиг — в постоянном преодолении всех ударов судьбы. В этом его внутренняя, духовная сила.
Корчагин — революционер, романтик
То, что я уже сыграл Павку в театральной студии, а затем в учебном спектакле института, в какой-то степени облегчало задачу, но одновременно и усложняло работу на съемочной площадке. У меня уже сложилось свое представление о Корчагине как о многогранном образе, романтическом, утепленном шутками, любовью, а предстояло сыграть аскета, даже мученика, сознательно приносящего себя в жертву идее, которую он исповедует. Революционная романтика в фильме оборачивалась натурализмом — грязью, вшами. Несгибаемая вера была направлена на преодоление трудностей и лишений. Стальная воля отвергла любовь, которой не время. Все это делало образ Павла однобоким: Корчагин — сподвижник, но и только.
Даже внешне сыгранный мной Павка казался высеченным из каменной глыбы: он был несгибаем, тверд, целеустремлен, упорен. Таким он мне тоже стал близок, хотя и не сразу, не без внутреннего сопротивления. А иначе как играть героя? Ведь я должен был на какое-то время стать им, Павкой Корчагиным.
Создавая кинематографический образ героя Островского, я все время помнил слова из стихотворения Семена Гудзенко: «Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели…» Написанные в «сороковые, роковые», эти строки могли бы стать эпиграфом к создаваемому нами фильму.
Сразу же после выхода фильма «Павел Корчагин» вокруг него разгорелись острейшие дискуссии, фильм никого не оставил равнодушным. Никогда не забуду самого первого обсуждения — нет, пожалуй, здесь это слово не подходит — драки вокруг Павки Корчагина в Киевском политехническом институте. Фильм еще не вышел на экран, только что был снят и смонтирован, режиссерам, актерам, всей съемочной группе не терпелось опробовать его на зрителе. Коробки с пленкой перенесли через улицу, отделявшую киностудию от института. Зал был набит до отказа. Впервые я видел, какую ответную волну зрителей может вызвать фильм! Около семи часов после просмотра киноленты шла дискуссия, да еще какая, доходившая чуть ли не до физического воздействия, когда за полу пиджака стаскивали с трибуны одного оратора и вступали в спор другие.
Корчагин: герой или жертва? В роли матери — Лидия Пикторская
Многие фильм не приняли, считая, что Павка получился жертвой, что он излишне мрачен, лишен романтики, оптимизма. «Павел в книге — личность многогранная, а в фильме он одноцветен, в нем больше трагизма, чем романтики», — говорили одни. Им отвечали: «Это героический образ, созданный людьми, которые посмотрели в прошлое, потрясенные подвигом наших отцов». — «Он был наш — простецкий, улыбчивый парень, и все мы были улыбчивые и простецкие, — кричали следующие, — и мы любили друг друга, потому что были молоды, а этот ходит какой-то зашоренный, словно святой!»
То, что Павку называли «святым», меня, как и Алова с Наумовым, даже радовало, — значит, зрители почувствовали сверхзадачу фильма, значит, то, что мы хотели донести до них, получилось, мы и создавали образ максималиста, беззаветно преданного своему делу, идее.
Дискуссия развернулась и на страницах центральной печати. Интересны уже сами по себе заголовки статей в печати: «А так ли закалялась сталь?» — спрашивали трое студентов в «Комсомольской правде». «Сталь закалялась не так» — вторили им другие. И далее поясняли почему: «Нет приподнятости, бодрости, раскованности… Где Павел-заводила? Где веселый гармонист, где вихрастый жизнелюб? Ведь комсомольцы двадцатых годов и любили, и женились, и умели жить семьей…» — «А вы что думаете об этом фильме?» — спрашивали третьи. «Нам нравится именно такой Павка, — вступались за фильм те, кто его принял, — что он заставляет задуматься сегодняшнее поколение: а не слишком ли все легко нам дается, по-настоящему ли мы ценим то, что добыли для нас отцы и деды, не слишком ли мы легкомысленны в жизни?»
Затем включались в дискуссию режиссеры, писатели, критики, и так же страстно, взволнованно, категорически. «Грязь, вши, тиф. Ничего светлого. Мы умели радоваться жизни, а не ходили обреченными на страдания», — говорил Иван Пырьев. «Да, картина „вшивая“, — вступал в полемику Фридрих Эрмлер. — Но такова была правда. Пусть молодые посмотрят, какой кровью их отцы платили за то, чтобы сегодня они могли учиться в университетах!» — «Да, жертвенность, да, напряжение духа, да, да, да! — вступала в защиту авторов фильма критик Людмила Погожева. — Традиционный кинематографический паренек из народа, вояка с гитарой и песенкой здесь отсутствует. Но авторы имели право на такую трактовку…» «В картине есть жертвенность, — писал о фильме драматург Николай Погодин. — Но не надо бояться слов… Ибо если люди чем-то жертвуют и есть жертвы, то как же не быть жертвенности? Из страшного, из выходящего за пределы обычного рождается высокое содержание подвига… Я смотрю на экран, вижу лицо, глаза, весь облик этого человека, и мне в мои годы становится стыдно за себя, стыдно за какие-то свои сетования, неудовольствия, за свое поведение».
Собственно говоря, Алов и Наумов добились своего, разбередили сердца и умы молодежи середины 1950-х. Не зря же в финале фильма Корчагин спрашивает: «Вспомнят люди про это или не вспомнят? Может, найдутся, которые скажут: не было этого? Не спали вповалку, не мерзли, не кормили вшей?.. Пусть помнят, пусть все помнят: как мерзли, голодали, холодали — все, все, все!»