Юрий Бондарев – Алов и Наумов (страница 21)
Актер по-разному относится к своему герою. Одного он должен высмеять, к другому вызвать жалость или сочувствие, третьего должен заставить зрителя полюбить. К Павке я отношусь благоговейно. Для меня он стал в известном смысле иконой. Хотели Алов и Наумов Иисуса Христа — они его получили. Не то чтобы я молился на Павку, но именно от него я получил и продолжаю получать закалку на всю жизнь, именно он стал моим учителем, с ним я прошел мои жизненные университеты. Считаю работу над Корчагиным важнейшей в моей актерской биографии. Личность, подобная герою Н. Островского, не может не влиять на человека, не стать чем-то определяющим в шкале его нравственных ценностей.
Полная слепота и неподвижность
P. S. После смерти Саши Алова Володя Наумов задумал снять о нем документальный фильм и пригласил меня поделиться своими воспоминаниями. Готовясь к съемке, я много думал о них и, как мне кажется, вывел правильную формулу, объясняющую если не все, то многое в своеобразии этого удивительного альянса, украшавшего наш кинематограф более тридцати лет. Думаю, секрет в их взаимодополняющей непохожести. Если Саша Алов — это, так сказать, МХАТ, то Володя Наумов — это вахтанговская школа. Но вместе они создали в нашем отечественном кинематографе свою «аловско-наумовскую школу».
Мои друзья Алов и Наумов
Впервые я их увидел в начале 1957-го, когда они привезли в Ленинград «Павла Корчагина». Я был в этом прекрасном городе в связи с одним моим сценарием и, узнав об их приезде, пошел вечером посмотреть фильм, о котором много тогда говорили; тут-то мы и познакомились. Выяснилось к тому же, что живем мы в одной гостинице, и с просмотра (прошедшего, кстати, с большим успехом) домой пошли все вместе.
Леонид Зорин. Середина 1960-х
Смотреть на них было одно удовольствие: оба молодые, веселые, удачливые, оба полные замыслов и в той поре жизни, когда нет никаких сомнений, что все будет реализовано, хватило бы только времени, а, впрочем, времени предостаточно, и, кроме того, кто сказал, что люди смертны все до единого. В конце концов, есть исключение из каждого правила.
Помню, что легли мы в ту ночь поздно, говорили много и обо всем, особенно красноречив был Наумов. Алов предпочитал высказываться редко, да метко, и вообще их манера держать себя была контрастна: порывистый, фонтанирующий Наумов и безукоризненно корректный, основательный в каждом движении Алов, который как бы уравновешивал бурный, неистовый темперамент друга.
Такое впечатление они производили и во все последующие годы, но, когда мы сошлись поближе, я понял, что под сдержанностью Алова таятся страсти, а веселое буйство Наумова очень искусно скрывает переменчивость его настроений, — видел я его и сосредоточенно нахохлившимся, и уставшим, и ушедшим в себя.
Все это открылось позже, примерно спустя два года, когда они пришли ко мне и предложили работать вместе.
Я не очень понимал, зачем им нужен сценарист; только что на экраны вышел их «Ветер» — сценарий они написали без чьей-либо помощи, поэтому предложение поначалу вызывало у меня настороженность. Работать я привык в одиночку, хорошо знал, что два медведя в одной берлоге не уживутся, а уж целых три! Алов ответил на мои сомнения коротко:
— Я уверен, что это даст хорошие результаты.
А Наумов заговорил горячо и с необычайной убедительностью:
— Ты даже не представляешь, какое тебя ждет наслаждение. Дни и ночи ты будешь наслаждаться!
Владимир Наумов, Александр Алов, Леонид Зорин — друзья, соавторы, азартные футбольные болельщики и превосходные шахматисты. Болшево, 1964 год
Понятно, что устоять против такого соблазна было трудно. Но самое интересное было в том, что Наумов не обманул: работа над сценарием «Мир входящему» была сплошным наслаждением. Это не значит, что мы не спорили и не мучились, — споров и мук было вдоволь, но было в этом общении нечто упоительное, его точно пронизывал дух веселого соперничества, он подстегивал изобретательность и питал фантазию, каждый старался обратить другого в свою веру, и каждый в итоге становился богаче, чем был.
Я очень многому у них учился: взгляду на любой эпизод как на самостоятельную драму, пониманию роли изобразительной, пластической стороны в решении любой (пусть самой важной по смысловой нагрузке) сцены и неожиданного, поначалу ошарашивавшего своей странностью поворота, решительной неприязни ко всякого рода связкам, как правило, дежурным и приблизительным, необходимости высокой температуры происходящего события. А меня сильно грело, что они ясно понимали то, от чего многие режиссеры, сознательно или бессознательно, отмахивались: без настоящей литературы нет настоящего кино, роль диалога переоценить невозможно, синонимов не существует, и слово лишь тогда звучит в полную мощь, когда оно единственно, вот и не нужно жалеть усилий, чтобы отыскать это единственное слово.
«Мир входящему». Лидия Шапоренко (немка)
Алова и Наумова никогда не смущало обилие описательных кусков, вообще приближение сценария к повести. Я ни разу не слышал от них столь частого и привычного для меня вопроса:
— Зачем это? Ведь этого снять нельзя.
Наоборот, они радовались таким кускам прозы, она будила их воображение и помогала впоследствии еще точней, еще тоньше создать атмосферу.
Изрытая снарядами дорога в фильме «Мир входящему» реальна и символична
Первый наш блин не вышел комом — «Мир входящему» вырвался на экран, хотя отечественные военачальники нашли его вполне пацифистским и значит — вредным, а Вальтер Ульбрихт заверил нас, что немецкие зрители вверенного ему государства (ГДР) не станут смотреть подобный фильм. В особенности старого лидера раздосадовал один эпизод: русский солдат поймал мальчишку, стрелявшего по его машине, и отодрал его ремнем. Ульбрихт заметил, что этот подросток уже не подросток — нацистский враг, он заслуживает не порки, а пули и должен понести наказание по всем законам военного времени. Лишь помощь профессора Кирино, который случайно увидел фильм, просматривая советские ленты, дала «Миру входящему» возможность пробиться на Венецианский фестиваль. И там он получил несколько наград, в том числе Большую золотую медаль и Кубок Пазинетти — премию Национального союза журналистов Италии, как «абсолютно лучший иностранный фильм, показанный в конкурсе и вне конкурса». Сей неожиданный поворот в его судьбе ненадолго смягчил идеологов — фильм был допущен на экран ограниченным тиражом.
«Мир входящему». Виктор Авдюшко (рядовой Ямщиков)
После «Мира входящему» мы встречались еще дважды — экранизировали «Скверный анекдот» Достоевского, писали громадных размеров кинороман, который назвали «Закон»; он был посвящен реабилитации безвинно потерпевших людей, и мы с ним связывали большие надежды. Тема неволи и искупления, всегда присутствовавшая в бытии любого советского человека, пусть часто и не вполне осознанно, выплеснулась на страницы нашего киноромана. Его тогда усердно читали в многочисленных московских квартирах и в строгих начальственных кабинетах. Шансы на его воплощение были исходно невелики и повысились, лишь когда на Старой площади у «Закона» появился убежденный защитник — могучий исполин, сибиряк Георгий Иванович Куницын, занявший свой пост вопреки всякой логике, по странной прихоти обстоятельств. Должность его называлась — заместитель заведующего отделом культуры ЦК КПСС, ответственный за кинематограф. Жил он на этой Старой площади, как Егор Булычев, «не на той улице». И, разумеется, был скоро исторгнут враждебной ему безликой средой. Возможно, что увлеченность Куницына вдохновила и Екатерину Фурцеву, давно относившуюся с симпатией к моим режиссерам, и в январе она пригласила нас в министерство. В тот день она была откровенна. То был трехчасовой монолог изрядно намолчавшейся женщины. Она выразительно нарисовала картину нравов кремлевской верхушки в веселые сталинские дни. Фурцева договорилась при нас с генеральным прокурором Руденко, и через два дня он принял нас в прокуратуре на Пушкинской улице. В своей юридической среде он был когда-то популярен — герой Нюрнбергского процесса, потребовавший казни для Геринга, для Риббентропа и Розенберга, для всей уголовной нацистской клики. Теперь обрюзгший, с залысинами, с двумя подбородками, он разглядывал нас с интересом и с удовольствием вспоминал кремлевскую игру в кошки-мышки уже после смерти Сталина.
Высший чиновник, генерал Иван Ильич Пралинский и чиновник без чина Пселдонимов
Пока решалась судьба «Закона», я стал соблазнять моих режиссеров сатанинской идеей: как можно скорее экранизировать «Скверный анекдот» Достоевского. Этот полемический выстрел, болезненно ранивший век назад многие либеральные души, завораживал сегодняшней меткостью. Какой безжалостный прорицатель! Все видел, все знал и предугадал. И жалкие песенки популизма, и смехотворность эгалитарности (равенства) в этой юдоли рабских сердец. Алов с Наумовым в полной мере разделили мое воодушевление.
Сценарий по повести Достоевского явился давно желанной отдушиной для нашей сработавшейся троицы. И Алов с Наумовым, и я нашли классический полигон, чтобы выплеснуть из растравленных душ сгусток их сегодняшней боли.
Бесспорно, у Алова и Наумова не было достижения выше. Зато и досталось им выше всех мер. Прежде всего надрывались защитники бедного маленького человека, которому отказали в величии. Однако люди нашего времени, пусть медленно и пусть осторожно, освобождаются от старых мифов. Еще не зная «Собачьего сердца», мы все же кое-что уже поняли. И мудрено было не понять тем, кто пережил Шикльгрубера (фамилия отца Гитлера) и познавал Сосо Джугашвили. Было уже достаточно ясно, как взрывчата и ядовита сила, таящаяся в неполноценности. Мысленно обозревая столетие, можно было отчетливо видеть плоды социального реванша. Впрочем, я вовсе не склонен думать, что Достоевский был приспособлен и использован для чужих ему целей. Между создателем «Бедных людей» и создателем «Скверного анекдота» лежали окаянные годы. Было ожидание смерти на эшафоте, был Мертвый дом, было жесткое постижение тайных человеческих бездн.