Юрий Бондарев – Алов и Наумов (страница 22)
«Скверный анекдот» Виктор Сергачев в роли Пселдонимова
Судьба «Анекдота» была нелегкой. На сей раз бдительное начальство не допустило промашки и рассудительно воспрепятствовало международной апробации. Награды, полученные за «Мир входящему» на Венецианском фестивале, стали хорошим уроком сановникам. «Скверный анекдот» не был послан принять участие в состязании, просьбы его организаторов были величественно отвергнуты. Фильм лег на полку на 22 года.
Сценарий «Закона» тоже отправился в стол, Наумов снимет его после смерти Саши, в перестроечном 1989-м, ровно через четверть века после написания. Судьба обоих произведений оказалась драматична и принесла немало огорчений, но процесс их создания был пронизан такой радостью и полнотой жизни, что с лихвой окупил все потери.
Прошли годы. Мое обращение к кинематографу стало эпизодическим. Театр поглощал почти целиком. Алов и Наумов работали уже только вдвоем. Зато литературная основа была у них высочайшая — Булгаков, Шарль де Костер.
«Бег» уже получил экранное воплощение. У картины есть горячие почитатели, есть и оппоненты. Как всегда, Алова и Наумова упрекали в излишней щедрости, расточительстве, недостаточно жестком отборе и экономии средств. Я готов согласиться, что эти упреки имеют известное основание, но, проработав с ними не один год, я знаю, что дело не так просто. И не устаю твердить, что не только недостатки — продолжение достоинств. В искусстве достоинства часто продолжение недостатков. Чрезмерность, как мне кажется, доминанта эстетики этих художников, и я еще не знаю, какой бы результат дала благословенная сдержанность в сочетании с природой их таланта.
Александр Алов. 1965 год
Была не только работа — и в личной их жизни произошли перемены. Впрочем, не сплошь приятные. Здоровье Алова порядком ухудшилось, дали знать себя в конце концов солдатские раны, но Алов продолжал работать с той же самоотдачей, как в молодые, безоблачные дни.
Много союзов распалось за эти годы, а их дуэт выдержал все испытания — и временем, и несходством характеров, и привычкой. Более того, я бы сказал, что это и есть образец истинно мужских отношений — немногословных и надежных, трогательных и высокочеловечных.
Иногда вечером, собравшись, мы вновь и вновь подумывали: надо бы тряхнуть стариной, снова поработать вместе.
Но судьба распорядилась иначе…
В унылые темные вечера, когда особенно давят стены и одиночество непереносимо, я выходил из притихшей квартиры, пересекал небольшую площадь, протискивался меж тесно стоявших киосков, чтоб срезать и сократить расстояние, добирался до дома на другой стороне, до самого крайнего подъезда, поднимался там на шестой этаж и звонком возвещал о своем приходе. Спустя несколько коротких мгновений раздавались медленные шаги, дверь распахивалась, Алов стоял на пороге, произнося уже ритуальное:
— Честь, честь… Высокая честь…
И я отвечал похожей фразой, в изысканно церемонном стиле, мы точно растягивали эти минуты, зная, что впереди у нас вечер, согретый предстоящим общением, уже не грозящий тоской и скукой.
Между тем я старался себя заставить не замечать, что с каждым разом ему все труднее передвигаться. Все нарастало так стремительно — я отлично помнил тот скверный день, когда он пожаловался, что все тяжелее становится сжимать свои пальцы. Он озабоченно оглядывал кисть, вдруг ставшую чужой, непослушной, еще не зная, что это первый сигнал, что продолжение последует быстро.
За короткий срок у него отказали левые рука и нога. Он не сдавался и очень долго еще ухитрялся водить машину, ходил, переваливаясь, опираясь на палку, и работал, работал неутомимо, работал до последнего часа.
Надо было победить обиду на лихую свою судьбу, горечь от этой несправедливости, видеть вокруг себя столько веселых, здоровых, не знающих, куда деть энергию, — в кино много таких динамичных малых, молодых, честолюбивых и деятельных, — видеть и думать в бессонные ночи, отчего через столько десятилетий так странно отозвалась война, вывела из этого круга его, переполненного замыслами, его, с такой жадностью и вкусом к работе.
Он выдержал и этот экзамен. Никакого недоброжелательства к тем, кого избежал этот жребий. Кого бы с ним ни сводила жизнь, все: юноша из провинциальной массовки, безумная девушка-киноманка из украинского городка, измотанный бедами сценарист, старик коллега, глухо страдающий от невнимания новой поросли, и самые странные, смутные люди, от которых всякий другой заслонился бы, соблюдая приличествующую корректность, — встречали и привет, и приют.
Не счесть тех, кого он ободрил, кому дружески протянул руку, кого утешил, кому помог. В наш век, когда многие обзавелись устойчивой глухотой души, он изумлял своим умением резонировать и откликаться, чувствовать кожей чужую боль. Мало я видел людей, наделенных такой способностью сострадания.
О том, каким он умел быть другом, сказано достаточно много. Все, что происходило с Наумовым, происходило с ним самим. Столь непохожие друг на друга, они стали поистине одним целым, неотторжимым один от другого.
Сколько в них было общего: особое, необычное зрение, умение увидеть в привычном нечто нежданное, необъяснимое и, напротив, в невнятном, иррациональном — реалии современного мира. В трудные для искусства годы, когда нивелировка и сглаженность представлялись почти необходимыми качествами, они создали свой творческий почерк, нашли свои средства выразительности, заговорили на своем языке.
Алов умер ему предопределенной мужественной солдатской смертью — за час до конца последней съемки. Через день его привезли в Москву, еще через день мы с ним простились.
— Друзья мои, мы осиротели, — сказал один из его товарищей.
Да, именно так и произошло. И с каждым годом это чувство сиротства не глуше, как должно оно стать, — нет, все острее и ощутимее. Не заполняется пустота. Всего больней обжигает мысль, как неуклонно и беспощадно движется наш круговорот. Как нас захлестывают заботы, и подлинные, и сочиненные, как долго не оставляют надежды, как продолжают томить прожекты, требующие запасов сил и запасов времени, которого нет.
Александр Алов. 1977 год
Главное же, как в старину говорилось, кому повем печаль свою?
В темный вечер, когда не сидится дома, думаешь, как это было просто — выйти из притихшей квартиры, пересечь площадь, войти в знакомый подъезд и увидеть Алова. Но идти — некуда.
«Ты можешь лучше»
…Если говорить серьезно, то писать музыку для кино я научился, работая с Аловым и Наумовым, пройдя огромную школу, особенно на первых двух картинах — «Ветер» и «Мир входящему». Это, безусловно, их заслуга, что я начал заниматься киномузыкой. Очень интересное впечатление производили они в молодости. Очень живые, быстрые, категоричные… Они страшно ссорились в процессе работы, очень при этом любя друг друга. Ссоры, вспышки происходили все время, при любом обсуждении любого эпизода, особенно учитывая взрывной характер Наумова. Но когда они уже приходили к какому-то общему решению, то все трения прекращались, и на съемочной площадке, независимо от того, кто из них на ней работал (бывали случаи, когда они не вместе находились в павильоне), результат был тот, о котором они договорились. У них был абсолютный союз на каждом последнем этапе какого-либо отрезка работы. Они абсолютно понимали друг друга.
Николай Каретников Середина 1960-х
Время для них всегда было сложным, и то, что произошло с картиной «Скверный анекдот», очень характерно. Трудно им было, как мне кажется, потому, что они были очень резко, непримиримо настроены, всегда рвались в бой, не признавая компромиссов.
Работать с ними было труднее, чем с другими режиссерами. Я работал и с Ильей Авербахом, и с Андреем Смирновым, с Константином Худяковым и с другими — со всеми ними у меня всегда было полное взаимопонимание. Мы обсуждали общую концепцию картины, быстро приходили к единому мнению, и дальше мне уже ничего не оставалось, как быстро написать музыку. К работе с этими режиссерами я даже не писал вариантов, сразу возникала та музыка, которая была им нужна.
В работе же с Аловым и Наумовым все складывалось очень странно: они почему-то всегда считали, что я могу написать лучше. И каждый раз происходила одна и та же история. Я приносил музыку, они слушали и говорили: «Да, это все хорошо, но ты можешь лучше. Давай еще варианты». Вариантов этих я давал им бесчисленное множество. Но на третьем или четвертом году работы в кинематографе я уже стал увереннее в себе, понял, что могу доверять собственным впечатлениям. Поэтому применял хитрость: когда, по моим расчетам, Алов с Наумовым подзабывали уже, что я сыграл им в первый раз, возвращался именно к этому, первому, варианту и слышал в ответ: «Вот. Это то самое нам и нужно! Мы же говорили, что ты можешь лучше…»
Сон генерала Пралинского о собственном величии и народной любви
В работе над «Скверным анекдотом» у меня были свои трудности. Дело в том, что повесть эту я знал почти наизусть и хотел сделать из нее оперу в свое время. Естественно, поэтому у меня был свой собственный взгляд на это произведение. У Алова и Наумова — свой, и им надо было переломить меня на свой лад. И они меня «довели» до музыки, какую я при других обстоятельствах ни за что не согласился бы писать вообще, музыки «крайней духовной нищеты», которая им требовалась по концепции. И если бы они не были настойчивы, может быть, эта работа и не получилась бы у нас, просто не вышла бы. Они, слава богу, проявили настойчивость, а я, слава богу, уступил.