Юрий Белк – Тот, кто был мной (страница 3)

Он, кажется, давно у меня внутри сидит.

Он наклонился вперёд, опираясь локтями о стол. Смотрел в упор, не мигая.

– Когда всё пойдёт к чёрту?

В какой момент? В какой день? В каком решении я всё испорчу?

Я улыбаюсь. Нежно. Грустно. И немного зло – на самого себя.

– А вот в этом, брат, и есть твоя первая ошибка, – отвечаю. – Ты думаешь, что есть один‑единственный момент. Точка невозврата.

Но правда в том, что всё рушится по мелочам. Понадкусывается.

Ты не замечаешь, как перестаёшь быть собой, – потому что каждый кусочек откусываешь сам.

Он отвёл взгляд.

– Значит, ты пришёл не сказать мне: «Не ходи туда», «Не звони ему», «Не соглашайся на эту работу»?

– Пришёл сказать: посмотри, как ты станешь тем, кем я стал.

Шаг за шагом.

Он сжал зубы.

– А толку? Если всё уже свершилось… – он запнулся, – …там, где ты. Зачем мне это знать? Чтобы заранее ненавидеть тебя? Себя?

Это же садизм какой‑то.

– Толк не тебе, – честно сказал я. – Ты всё равно пройдёшь туда, куда уже прошёл.

Толк – мне.

Мне дают последний шанс разобраться: я был жертвой обстоятельств или соавтором своей судьбы?

И, может быть, – онемев от собственной смелости, я произношу это слово, – простить нас обоих.

Он тихо рассмеялся:

– Простить себя после смерти. Неплохо придумано.

И кто это всё затеял?

Я пожал плечами.

– Я не знаю.

Честно – не знаю.

Я не видел ни свет в конце тоннеля, ни строгого суда с молотком.

Я просто очнулся здесь – зная, что умер, – и увидел тебя.

Возможно, это всего лишь мой собственный разум доедает себя остатками энергии.

А может быть, так устроен суд: никакого зала, никаких присяжных. Есть только ты и тот, кого ты бросил первым.

– Себя, – выдохнул он.

– Себя, – подтвердил я.

Он взял чашку, сделал большой глоток и не поморщился, даже если обжёгся.

Я вдруг поймал себя на мысли: за все годы жизни я не пил ни одного глотка настолько осознанно, как он сейчас.

Человек, который только что встретился со своей смертью, иначе держит посуду.

– Ладно, – сказал он. – Если уж мы здесь застряли, давай начнём по‑честному.

Назови это как хочешь: допрос, исповедь, разбор полётов.

Ты – из конца. Я – из середины.

Давай: когда я предал себя первым?

Я долго молчал.

Не потому что не знал.

Потому что всегда знал – и всегда отворачивался.

– Не волнуйся, – попытался он пошутить, – я всё равно не усну, можешь не торопиться.

– Ты уже не уснёшь, – тихо сказал я. – Ни здесь, ни там.

Он вздрогнул.

– Ладно, – выдохнул я. – Тогда начнём.

Не с большого предательства.

С маленькой сдачи позиций, которая показалась такой разумной, что ты решил: это и есть взросление.

Он напрягся:

– Какого года мы сейчас?

– Ты сам знаешь, – ответил я. – Ты сегодня выбираешь между двумя вариантами: поехать на ту самую встречу… или остаться дома, потому что «денег всё равно не будет», «наверняка ничего не получится», «я устал», «да и какая разница».

Его глаза расширились.

– Ты про ту… конференцию?

– Про тот вечер, где тебе предложат первый серьёзный шанс. Ты об этом мечтал. Ты ради этого… жил.

И сейчас ты уже почти решил не идти.

Он откинулся назад:

– Да ладно. Это просто встреча. Таких ещё будет много.

Я посмотрел на него с жалостью, которую трудно объяснить тому, кто ещё верит во фразу «всё ещё будет».

– Знаешь, что самое страшное? – спросил я. – Не то, что таких возможностей мало.

Страшнее, что ты заранее придумал себе утешение: «значит, не моё».

И под это оправдание ты подпишешь потом очень многое.

Он выругался, откинулся, закрыл лицо ладонями.

– Ты сейчас хочешь сказать, что всё моё будущее решится из‑за одного вечера?..

– Нет, – мягко ответил я. – Оно решится из‑за того, как ты к себе отнесёшься в этот вечер.

Ты считаешь, что не достоин попытаться.

Ты думаешь, что не имеешь права занимать чужое время, чужое внимание, чужой шанс.