Юрий Белк – Тот, кто был мной (страница 2)

Он потянулся за сигаретами, нащупал в кармане пустую пачку, поморщился. Потом вдруг насторожился, наклонился вперёд.

– Погоди. Если ты – это я… – он замолчал, глядя куда-то мимо меня. – Ты из будущего?

– Я – из конца, – ответил я. – Ты ещё жив. Я – уже нет.

Он смотрел на меня очень долго.

Так смотрит человек, который впервые в жизни осознал: его «когда-нибудь» тоже превратится в «никогда больше».

– И что, – тихо спросил он. – Всё так плохо?

Я вспомнил свою смерть.

Не детали – они уже начали стираться, как старые фотографии.

Я вспомнил ощущение «поздно».

Тот самый вкус, когда понимаешь: ты уже не успеешь сказать главное. Уже не успеешь попросить прощения, поменять работу, обнять, позвонить, уехать, вернуться. Не успеешь перестать бояться – придётся умирать вместе со своим страхом.

– Вопрос не в том, плохо или хорошо, – ответил я. – Вопрос в том, зачем тебе дают возможность поговорить со мной.

Он сжал пальцы в кулак.

– Так зачем?

Я посмотрел на него – на себя – и понял: мне тоже страшно. Даже здесь.

Потому что на кону было не его будущее – оно уже свершилось.

На кону было моё оправдание. Или… моя последняя честность.

– Затем, – произнёс я, – чтобы ты узнал, где именно ты потеряешь себя.

И чтобы я, наконец, перестал прятаться от ответа: когда я предал тебя первым.

Он замер.

Наш разговор начался.

Глава 2. Лимб, который пахнет вчерашним кофе

Место, где мы встретились, не походило ни на рай, ни на ад, ни на то и другое вместе.

Если бы мне при жизни показали эту комнату и сказали: «Так выглядит твой личный загробный мир», – я бы только пожал плечами.

Обычная кухонька. Неубранная.

Крошки на столе, засохшее пятно от соуса, забытая ложка с прилипшей к ней крупинкой сахара. На подоконнике – пластмассовый горшок с полумёртвой зелёной палкой, которая когда-то была цветком и до сих пор цепляется за жизнь из упрямства.

Сковорода в раковине, тарелка с налипшей гречкой, чей‑то недочитанный чек на хлеб и молоко.

Моё посмертное пространство пахло вчерашним кофе и несделанными делами.

– Ты специально выбрал именно это место? – спросил я, хотя был уверен, что выбор делали не мы.

Живой я скривился:

– Я об этом месте и так каждый день вспоминаю.

Помойка, а не жильё.

Он огляделся с тем нервным стыдом, с каким человек встречает неожиданных гостей в только что обвалившемся быту. Я смотрел на это чужое и до боли знакомое пространство и чувствовал странное смешение: ностальгию, нежность и отвращение к самому себе.

– Это было моё первое «свободное» жильё, – сказал я вслух.

Он дёрнулся:

– В смысле – «было»?

– В буквальном. Всё в прошлом. Для меня – уже давно.

Он усмехнулся, пытаясь отогнать нарастающее беспокойство:

– А, ну да. Ты ведь… – он замялся, – …из конца.

«Из конца». Забавно слышать, как живой человек осторожничает со словом «мертвец», разговаривая с тем, кого считают собственным бредом.

– Слушай, – сказал он, резко поднимая голову. – А почему именно я? Ну… я‑то я, но… Если ты из конца, там, наверху, или где ты там, разве не должны быть другие? Более важные люди? Родители? Любимые женщины? Дети, в конце концов?

Я помолчал.

Родители.

Любимые женщины.

Дети.

Слова звенели в этой тесной кухне, как ложки, выроненные на кафель.

– Потому что ты – первая жертва всех моих решений, – тихо ответил я. – И первый, кого я предал. Если честно, остальных без тебя я вообще не понимаю, как обсуждать.

Он фыркнул:

– Слишком красиво сказано. Ты уверен, что не писатель?

Я усмехнулся. Это было больно.

– Я много кем хотел быть, – сказал я. – Но стал тем, кем стал. Именно об этом, кажется, мы и поговорим.

Он откинулся на спинку стула. Она скрипнула так же неприятно, как когда‑то скрипела для меня.

Сквозняк, которого не должно было быть, шевельнул занавеску и шершавую поверхность моего страха.

– Ладно, – сказал он. – Давай так. Если ты и правда – это я из конца, докажи. Скажи что‑нибудь, что знаю только я.

Я вздохнул – автоматически, хотя лёгких у меня не было.

– В коробке из‑под ботинок, которая стоит на верхней полке шкафа, за старой зимней курткой, лежит не только паспорт и документы. Там ещё письмо, начатое и не дописанное.

Адресата ты стёр. Оставил только «Привет».

Потом – десять пустых строк.

Потом – фразу: «Я не знаю, как с тобой говорить, потому что слишком долго молчал».

Ты так и не продолжил.

Он побледнел.

– Я никому об этом не рассказывал.

– Я знаю.

Мы замолчали.

– Ладно, – наконец сказал он. Голос предательски дрожал. – Допустим, я поверю. Допустим, ты – это я.

Тогда у меня к тебе один, главный вопрос.