Юрий Азаров – Соленга (страница 7)

В соленгинском коллективе, надо прямо сказать, Фаику сочувствовали. Но высокое уважение к нравственным законам, где не скрепленные документом влечения противоположных полов считались одной из самых тяжких форм разложения, поставило все же руководство школы в необходимость принять профилактические меры. Парфенов вызвал Фаика и, опираясь на мнение месткома и моральные нормы, поставил перед завучем условие:

— Этого не должно быть.

— Но я же одинокий мужчина и не хотел бы, чтобы в мою жизнь вмешивались, — возразил завуч.

— Но есть же какие-то правила приличия, — говорил Парфенов, ощетиниваясь своими треугольниками.

— В этом деле не может быть правил, но я постараюсь, — отвечал Фаик с достоинством.

Фаик дружил, с географом. Географ, Петр Андреевич Поляков, небескорыстно увлекался фотоделом: разъезжал по отдаленным деревням и восполнял недостаток своей зарплаты с помощью фотоаппарата. Уже в первой четверти у меня случился конфликт с Фаиком и с Поляковым.

Все диктанты и сочинения, которые я провел с ребятами, пестрили ошибками. И по предварительным «простыням» двоек набегало примерно половина на класс.

— Что это такое? — сказал Фаик, показывая мне ведомость.

— Отметки.

— Здесь надо кое-что исправить.

— Что именно?

— Вот здесь можно, я смотрел, поставить три, а не два. И здесь.

— Как это?

— Резиночкой стереть, бритвочкой зачистить и поставить другую отметку, — улыбнулся Фаик.

— Но там никак не получается тройки! — доказывал я. — Давайте посмотрим.

— Зачем смотреть? Исправьте, и все…

Обстановка была дружеской. Фаик похлопывал меня по плечу, в его голосе звучали предобрые интонации: «В следующей четверти подгонишь, подтянешь…»

И Поляков вмешивался уже с другой стороны:

— Понимаете, мы здесь новые люди. Получается так: Раиса Ивановна, которая выпустила этих ребят из восьмого, допустила брак: ничему не научила. А между тем она лучшая учительница дороги. Несколько комиссий это подтвердило. Какие она уроки дает! Советую посетить, и тогда вам станет понятно, что не правы были…

— Но это же обман получится!

— Никакого обмана здесь нет. Наоборот, вы вселите в ребят надежду. У меня по географии почти все учатся на «четыре» и «пять». А я бы тоже мог наставить ой-ой сколько двоек.

— Вы еще не знаете, что такое школа, — сказал вдруг откровенно Фаик. — Стоит вам выставить эти оценки, как тут же приедет комиссия, станут вас таскать и докажут, что вы испортили ребят. Ведь скажите честно: методикой вы не владеете в совершенстве? Не владеете?

— Не владею, — согласился я, вообще не зная толком, что такое методика.

— Ну вот, а мы потом поработаем и над методикой, и над знаниями учащихся.

— Я никогда этого не делал…

— А это просто. — И Фаик резиночкой стал стирать оценки, подчищать бритвочкой, и все получилось почти незаметно, и я ушел из кабинета Фаика чуть-чуть придавленный. Но тут же выбросил из головы всю эту муть, ибо у меня были другие заботы, другие дела.

Приехала мама. Привезла с собой племянника, внука деда Николая. Нужно было устраиваться. Нам дали квартиру. Это была комната с маленькой кухонькой в помещении аптеки. Входа отдельного не было, и через нашу квартиру ходили очень милые женщины в белых халатах. Мы обрадовались своему углу и дружно принялись за работу. Первым делом нужно было достать стол, стулья и кровати. Мне хотелось всю мебель сделать своими руками. И мама и Виктор запротестовали, заявив, что они не станут спать на моих кроватях. Мама развернула активную деятельность, чтобы мой мебельный план сорвался. Смотрю, однажды мама вместе с крохотным человечком вносит старую кровать. Человека звали Афоней. Афоня приладил кровать, подправил сетку и сказал:

— Сто лет будет стоять, ничего с ней не сделается.

К Афоне я почувствовал симпатию, как только он одобрил мой план соорудить мебель.

Он тут же меня повел в школьную мастерскую, которая располагалась в подвале и где он работал на полставки плотником. Нет, я не просто хотел сделать что попало. Я хотел смастерить красивую мебель. Я ее уже видел в комнате. Свежеоструганная доска рождала такое же ощущение чистоты, какое было в лесу. От дерева шел добрый и уютно-теплый дух.

Я нарисовал, какую именно хочу сделать кровать. Полукруглая спинка с вырезом внизу. Длина кровати? Я лег на доски и отмерил, чтобы был и некоторый запас: получилось метр девяносто. Сбегал, отсчитал место в комнате, где должна стоять кровать. Пришлось убрать сантиметров десять. Снова я вытянулся на досках. Конечно, голова-то вверх на подушке идет, значит, расстояние скрадывается. Любопытно, а как же в магазинах, все кровати одинаковых размеров или же по ростам, как костюм, — второй, третий, пятый, а вот десятого, по-моему, вообще нет. Все это мы с Афоней обговариваем. Не довелось ему кровати делать. Вот гробы — другое дело. Приходилось. Разные. Строго по размерам. И детские и взрослые.

Афоня между тем доски складывает. Оказывается, они не обычные, а прошпунтованные. Я тогда и узнал, что такое шпунт, и сам стал легко соединять доски, вогнав выступы в пазы: получалось гладко. Потом карандашиком уже по дощатой плоскости обозначил узор — этакий овал спинок будущего ложа.

— Ну а ширина какая? — спросил Афоня, приготовив металлическую рулетку.

— Ну вот так примерно, — расставил я руки.

— А для хозяйки? — спросил Афоня.

Я опешил. Потом понял. Улыбнулся.

— Нет, — покачал я головой. — Рано.

— Как рано? Небось двадцать есть? Я когда с войны пришел, женился в тот же день.

Потом мне мама рассказала, как это произошло. Пришел Афоня с фронта и узнал, что его брат Аким погиб, оставив Фросю с двумя детьми, один из них, Алеша, был слепым. Жалко стало Афоне и вдову и ребят — и стал он жить с Фросей, как с женой. Я пока об этом ничего не знаю, а потому глупые вопросы задаю:

— В первый день? Любовь с первого взгляда или раньше любили?

Афоня молчит. На кровать разговор переводит:

— Нет, так не пойдет. Надо снять лишнее. Стамесочкой. Чтобы посвободнее проходила доска…

Я снимаю стамесочкой, зачищаю: чистая работа получается. Кровать со спинками.

— И сколько у вас детей?

— Четверо, — спокойно говорит Афоня. Я ахаю: ему и тридцати, наверное, нет, а уже столько ребят. И снова совсем неуместные заключения вырываются: чтобы столько детей иметь, надо любить, иначе не жизнь, а мука будет.

— Какая же мука? Ребятишки — это хорошо. С ними смысл от жизни получается. Так, а теперь наждачком да шкуркой пройтись, чтобы не цеплялось.

Когда кровать была готова, я в магазин за вином сходил, и мы здесь же, в подвале, отметили событие. А на следующий день меня Фаик по-дружески предупредил, что последнее дело школьному учителю общаться с нежелательными элементами. Я возмутился, но Фаик в такие разъяснения кинулся: получалось, что я совершил почти преступление.

— Если Парфенов узнает об этом, будет большая неприятность — таким был последний приговор завуча.

Впрочем, все оказалось наоборот. Когда мебельная кампания подходила к концу, Парфенов заглянул в подвал. Кивнул Афоне вполне дружелюбно. Афоня стал оправдываться, что досочки взяты не те, которые на панели отложены, а так, отходы кое-какие, вон те брусочки он сам с комбината принес. Парфенов улыбнулся. Потом Афоню назвал Афанасием Кузьмичом, сказал о нем, что он мастер на все руки, что шесть домов, как пришел с войны, срубил здесь с бабами.

— Мал золотник, да дорог, — вставил я. Но Парфенов промолчал, будто я бестактность какую сказал. Будто я чего-то в этой жизни недопонимаю.

И мама мне постоянно будет твердить о том, что я в этой жизни ни черта не понимаю. Ну такой дурной, что дальше ехать некуда. И об этом окончательно скажет мне однажды. Завела она какие-то особые отношения с Афониной семьей. Прихожу домой, а за моим столом сидит слепой мальчик. Шьет ему мама рубашку.

— Ну, Алеша, иди домой, хозяин мой пришел, кормить его надо, а завтра снова приходи.

— Значит, мастерскую открыла?

— А почему бы не помочь. Тебе же Афоня помогает?

— Мне это надоело. Хватит. А грибы откуда? — спросил я, попробовав свежезасоленные рыжики.

— Достала, — сказала мама.

— Этот слепой принес, — сказал Витька, явно скатываясь в открытое предательство. — Он такой слепой, как я горбатый.

— Значит, товарообмен? Ты мне, а я тебе? А что народ скажет?

— Дурак ты! — Это мама заключила и пошла прочь.

Постепенно я привык к Афоне, к его Фросе, к слепому мальчику.

Почему-то у нас в Соленге было с топливом неважно, хотя кругом были леса и поселок утопал в горах рубленых и расколотых бревен, горбыля, обрезков разной величины. Конечно, кто раньше здесь жил, те располагали хорошими сухими дровами, а нам выдали какую-то осину, которая шипела, а не горела. Глядеть на эту полутлеющую осину было тошно: от нее ни жара ни тепла. Кочеврыжит ее в печи, перекручивает, сок из нее пузырится, и гаснет она каждый миг.

Потом приметили мы, что народ, который попроще, ходит за реку с мешочком, и там в опилках роется и набирает по полмешка, а то и по целому самых что ни на есть сухих плиточек-обрезков, а иногда и чурочки такие плотные струганые попадались. Положишь таких чурочек пять-шесть, и раскаляется печка докрасна.

Афоня подошел ко мне сам, когда я колол эту чертову осину. Не кололась она у меня. Топор всадишь, а вытащить — хоть караул кричи. Взял Афоня топор в руки — хрясь! — и чурки в разные стороны. Ловко у него получалась эта колка дров.