Юрий Андреев – История и миф (страница 72)

У многих, кто читал «Тимея», эта концовка истории вызывает недоумение. Атланты несут наказание за свое нечестие — это в общем логично и понятно. Но зачем было отправлять в преисподнюю доблестных и благородных афинян, покрывших себя неувядаемой славой и как будто ни в чем не провинившихся перед богами? На первый взгляд, здесь явное попрание законов жанра: ведь во всякой порядочной драме под занавес проваливается в тартарары, к вящему удовольствию публики, закоренелый злодей, но никак не добродетельный герой. Д. С. Мережковский по этому поводу замечает: «Здесь у Платона концы с концами не сходятся: начал за здравие, кончил за упокой Сократовой и своей Республики. Град Божий — плод всей своей мудрости — хотел вознести до неба и низверг в преисподнюю; только что попробовал сдвинуть его неподвижную схему, как все обрушилось, словно песочная башенка, игрушка детей...» И немного позже такой вывод: «Люди перед смертью иногда сходят немного с ума: “Атлантида” — такое безумие Платона».

Мне кажется, что ни о каком сумасшествии здесь не может быть и речи. Просто Мережковский, видимо, не очень внимательно прочел все, что говорилось в «Тимее» до этого. Как вы помните, Платон постоянно возвращается к одной и той же мысли — как обидно коротка историческая память человечества. Объяснение этого факта Платон находит в периодически повторяющихся глобальных катастрофах, уничтожающих в первую очередь всю мыслящую образованную часть рода человеческого. Трагическая гибель граждан праафинского государства логически вытекает из этого общего положения. Она нужна Платону как ответ на вопрос: почему навсегда исчезла из памяти людей вся эта потрясающая история о борьбе афинян с атлантами? О ней забыли просто потому, что уже некому было передать ее потомкам. Вот для этого Платону и пришлось погубить весь цвет афинского гражданства.

Острота изображенного Платоном конфликта еще более усугубляется тем, что своих праафинян он делает чистокровными эллинами и вождями всех других эллинов, их же противников, без всяких околичностей, называет «варварами» (варварство атлантов парадоксальным образом — для нас, конечно, а не для Платона — уживается с их необыкновенно высокими достижениями во всевозможных науках и искусствах, с поразительной организованностью и упорядоченностью всего их общества). Этот акцент на этнической (не только культурной и социальной) противоположности, можно даже сказать, несовместимости враждующих государств должен был живо напомнить читателям «Тимея» и «Крития» другие более поздние столкновения эллинского и варварского миров: греко-персидские войны, борьбу западных греков с карфагенской агрессией.

Вместе с тем нельзя не заметить, что в отношении самого Платона к созданному его воображением государству атлантов есть известная двойственность и непоследовательность. Вероятно, следовало ожидать, что, поставив своей главной целью изображение извращенного и потому обреченного на гибель государства (Атлантида должна была стать своеобразной антиутопией в противовес подлинной утопии, воплощенной в праафинском государстве), философ постарается сразу же вызвать у читателя неприязнь и даже отвращение к цивилизации атлантов. Но с этой задачей, если он действительно стремился ее решить, Платон не сумел до конца справиться. Как это нередко бывает в истории литературы, писателя захватило и подчинило себе создание его же собственного воображения, и дальше уже трудно было понять, кто кем управляет: автор своей фантазией или же она им. Живописуя порочную в своей основе жизнь чудесного острова, Платон сам поддался ее соблазнам. Он с видимым наслаждением любовно и старательно изображает роскошь и богатство этой жизни, невероятную щедрость природы, великолепие и мощь архитектурных сооружений. Ему доставляет неизъяснимое удовольствие бесконечное нанизывание цифр и геометрических фигур в описании страны и города атлантов. Он явно увлечен идеей широкого применения научных и одновременно магических познаний в устройстве всей жизни огромного государства. Вспомним, что Платон и сам был великим ученым и одновременно гениальным мистиком, и, следовательно, в строго расчисленный, подчиненный математической гармонии и вместе с тем таинственный мир Атлантиды он должен был вложить самые сокровенные свои помыслы. Недаром именно Атлантида с ее роскошью, варварской экзотикой, ее магией, причудливо смешанной с рационализмом, оказала такое огромное влияние на всех позднейших утопистов от Т. Мора до Г. Уэллса. Видимо, понимая, что он повел свой рассказ не совсем в том направлении, в котором следовало бы его вести, Платон уже в самом конце «Крития», как бы спохватившись и возвращаясь к первоначальному своему замыслу, быстро и как-то сбивчиво объясняет читателю, что вначале атланты были добродетельны и не поддавались развращающему влиянию окружающего их богатства, но мало-помалу заложенное в них их прародителем Посейдоном божественное начало смешалось с человеческим и утратило, таким образом, свою силу, что привело к их нравственной деградации, а затем и к гибели. Вполне возможно, что философ сам почувствовал определенную нелогичность и противоречивость созданной им картины, и именно это заставило его отложить в сторону столь блестяще начатый диалог, к которому он потом так и не сумел вернуться.

Как бы то ни было, изначальная художественная и идейная заданность платоновского мифа не вызывает никаких сомнений. Несмотря на некоторые логические неувязки, все в нем подчинено единой, с самого начала четко сформулированной самим философом цели. Миф об Атлантиде для того и придуман Платоном, чтобы служить наглядной иллюстрацией к его же общетеоретическим построениям в трактате «Государство». А так как эти построения не имеют ничего общего с реальной историей, то бесполезно было бы искать эту историю также и в «Тимее» и «Критии», поскольку оба эти диалога (в той их части, где рассказывается об Атлантиде) представляют собой не более чем художественное воплощение и развитие идей «Государства». Отсюда следует, что мы не имеем никакого права рассекать платоновский миф на части, отделяя в нем историю (описание Атлантиды) от вымысла (описание праафинского государства), как это делает, например, Η. Ф. Жиров. Как мы только что видели, обе эти части мифа неразрывно связаны между собой как две диалектические противоположности, и пытаться разделить их так же бессмысленно, как и пытаться разделить аверс и реверс одной и той же монеты. Отсюда следует также, что любые поиски единственного реального прототипа Атлантиды, в каком бы направлении они ни шли, никогда и ни к чему нас привести не могут. Образ государства атлантов был создан, прежде всего, силой могучего воображения Платона, которое переплавило в единое художественное целое множество реально существовавших и никогда не существовавших наделе прототипов этого государства. Пытаться выделить среди этого множества какой-то один главный прообраз — дело, судя по всему, совершенно безнадежное, хотя за него брались и все еще берутся сотни людей, воображением которых завладела гипнотическая сила платоновского рассказа.

Такое решение проблемы не снимает, однако, вопроса о источниках мифа об Атлантиде. Я подчеркиваю, что речь может идти лишь о многих разных источниках, так как версия единого египетского источника, которую упорно навязывает нам сам Платон, должна быть решительно отвергнута. Конечно, сейчас невозможно уже представить всю ту массу разнообразной устной и письменной информации, из которой Платон черпал необходимые ему сведения, а вместе с ними и пищу для своего воображения.

Бо́льшая часть этой информации безвозвратно утрачена. Поэтому нам придется ограничиться лишь некоторыми более или менее правдоподобными догадками и предположениями. Центральное место среди источников Платона, вероятно, занимала греческая фольклорная традиция, в то время частью уже отлившаяся в форму канонических сказаний и мифов, частью же еще не устоявшаяся и не перебродившая, возможно, даже нигде не записанная и существовавшая лишь в виде устных новелл или сказок. Платон, несомненно, хорошо знал древний миф о титане Атласе, держащем на своих плечах небесный свод. Как я уже говорил, в древнейшем гомеровском варианте мифа Атлас помещен где-то на отдаленной окраине земли (западной или восточной — это не совсем ясно). Поэт характеризует его как «кознодея» — волшебника, которому «ведомы все глубины моря» (не совсем понятно, конечно, когда он мог их изучить, если он ни на минуту не мог оставить свою чудовищную ношу, но самого поэта это, видимо, не смущает).

В других сказаниях, например в мифе о подвигах Геракла, Атлас ассоциируется с садами Гесперид (буквально «вечерниц»), что уже более определенно указывает на дальний запад, хотя установить точное местоположение титана на основании отрывочных и неясных указаний в мифах, конечно, невозможно. Уже в этом первоначальном ядре предания можно уловить некоторые намеки на будущую платоновскую Атлантиду. Чрезвычайная удаленность Атласа от мест, населенных людьми, могла подсказать Платону, что его сказочный остров должен лежать где-то вне досягаемости тогдашних мореплавателей, а, стало быть, наиболее подходящим для него местоположением будут бескрайние просторы океана за столбами Геракла, тем более что греческие географы V–IV вв., видимо, уже связывали с Атласом и сам океан, который стал называться «Атлантическим морем» задолго до Платона (уже у Геродота), и расположенные на нем острова. Сады Гесперид с их знаменитыми золотыми яблоками со временем легко могли трансформироваться в ту картину настоящего земного рая, с которой Платон начинает свое описание Атлантиды. Наконец, магическая окрашенность цивилизации атлантов, о которой я говорил прежде, может рассматриваться как отдаленное эхо магических способностей самого Атласа и его дочери, нимфы Калипсо. Разумеется, мы должны считаться с тем, что прежде чем дойти до Платона, миф об Атласе многократно подвергался переработкам, в него вносились все новые и новые подробности, которых не было, скажем, у Гомера или в первоначальном варианте Гераклова додекатлона. Платон, несомненно, был знаком с сочинениями таких греческих историков V в., как Гекатей из Милета и Гелланик Лесбосский. Оба они очень много сделали для систематизации греческой мифологии, разбив ее на циклы, связанные с именами главных богов и героев. Особенно много работал в этом направлении Гелланик. Среди его сочинений на мифологические темы был загадочный труд, носивший название «Атлантида» или «Атлантиада». Судя по сохранившимся отрывкам, это сочинение представляло собой развернутую генеалогию рода Атласа. Гелланик подробно рассказывал о дочерях титана — Плеядах, его внуках и более отдаленном потомстве. Возможно, в этой книге уже содержались и какие-то упоминания о стране, носившей имя Атлантида, и о народе атлантов (этот народ известен уже Геродоту, хотя помещает он его не там, где Платон). А. И. Немировский высказал предположение о том, что весь цикл мифов об Атласе и его потомках был тесно связан с Критом[38], из чего следует, что первоначальная доплатоновская Атлантида — это и есть Крит. С этим мнением трудно, однако, согласиться. Ни в одном из дошедших до нас вариантов мифа об Атласе нет никаких указаний на его связь с Критом. Лишь некоторые из потомков титана имели отношение к этому острову, но этого еще недостаточно, чтобы доказать тождество Крита и Атлантиды. Тем не менее влияние книги Гелланика на Платона представляется весьма вероятным.