Юрий Андреев – История и миф (страница 73)

Если вернуться теперь снова к Гомеру, то в его «Одиссее» мы обнаружим еще один возможный источник платоновского мифа. Таким источником можно считать VI, VII, VHI, а отчасти также XIII песни поэмы, в которых рассказывается о пребывании Одиссея на сказочном острове феаков и о его возвращении на родину. В гомеровском описании страны и города феаков есть черты, живо напоминающие платоновскую Атлантиду. Удаленное местоположение на острове среди необъятного моря, как говорит поэт, «далеко от людей промышленных», плодородная тучная земля и пышная растительность (вспомним известное описание великолепного сада царя Алкиноя, где круглый год плодоносят разнообразные деревья и виноградные лозы, где постоянно веет теплый зефир и бьют два ключа так же, как на акрополе атлантов), неисчислимые богатства царской семьи, на которые Одиссей, как бедный провинциал, смотрит, как говорится, «раскрыв рот», роскошный дворец того же Алкиноя, в изобилии отделанный бронзой, золотом и серебром, так что внутри него все сияет (вспомним стены атлантской цитадели, оббитые медью, оловом и сверкающие орихалком), наполненный редкостными произведениями искусства (две собаки работы самого Гефеста, одна из золота, другая из серебра; золотые статуи юношей, выполняющие функции канделябров; множество дорогих искусно вышитых тканей), наконец, сам город феаков, многолюдный и богатый, окруженный могучими стенами, с прекрасно устроенной гаванью, с храмом Посейдона на главной площади (также и в городе атлантов мы видим храм того же божества в самом его центре), привольная жизнь его обитателей, заполненная танцами, музыкой. Все эти детали, складываясь вместе, создают впечатление волшебной страны, близко напоминающей те картины земного рая, которые Платон включил в свое описание Атлантиды. Правда, ничего особенно фантастического с Одиссеем в городе феаков не происходит (можно предположить, что Гомер сознательно приглушил те сказочные мотивы, которые, несомненно, наличествовали в первоначальном фольклорном варианте мифа, например, не получила должного развития тема романа героя с дочерью царя феаков прекрасной Навзикайей; в «Одиссее» остались лишь некоторые намеки на такую возможность). Подлинно чудесные события совершаются уже под занавес, в самом конце этого эпизода поэмы. Объятого глубоким волшебным сном Одиссея феакийские мореходы доставляют на своем корабле на его родной остров, так что сам герой даже не замечает, как это произошло. На обратном пути разгневанный этим их поступком Посейдон обращает корабль феаков в камень на глазах у собравшегося в гавани народа. Злобный бог собирается осуществить и другую еще более страшную свою угрозу — задвинуть высокой горой сам город феаков, чтобы он навсегда исчез из глаз людских (здесь у Гомера действует обычная логика волшебной сказки: таинственная страна после того, как тайну ее раскрыл кто-то из смертных людей, должна навсегда исчезнуть). Этот последний мотив уже очень близко напоминает трагическую судьбу Атлантиды.

У Гомера же (также в «Одиссее») мы находим и первое в греческой литературе описание Элизиума, или «островов блаженных». В IV песни (563 слл.) поэмы морской старец Протей говорит, обращаясь к Менелаю:

Ты за пределы земли, на поля Елисейские будешь Послан богами — туда, где живет Радамант златовласый. (Где пробегают светло беспечальные дни человека, Где ни метелей, ни ливней, ни хладов зимы не бывает; Где сладкошумно летающий веет Зефир, Океаном С легкой прохладой туда посылаемый людям блаженным).

У более поздних поэтов (уже у Гесиода) Елисейские поля отождествляются с царством Кроноса и описываются как место посмертного отдыха и блаженства усопших героев (простые смертные туда попасть ни под каким видом не могли). И Элизиум, и Атлас с садами Гесперид, и остров феаков, по всей видимости, воспринимались древнейшими греческими поэтами как места, расположенные в близком соседстве друг с другом. Их местоположение так или иначе связывалось с отдаленной, чаще всего западной окраиной земного диска и с океаном. Правда, сам океан еще рисовался воображению этих поэтов как нечто весьма туманное и расплывчатое. География его берегов явно была им неизвестна. Для Гомера океан — всего лишь широкая река, опоясывающая всю землю. Одиссей пересекает океан в течение одного дня и также быстро возвращается обратно. Гомер, по-видимому, еще ничего не знает о проливе, соединяющем это «Внешнее море» с «Внутренним», или Средиземным. Во всяком случае, он нигде о нем не упоминает. То же самое можно сказать и о Гесиоде. Лишь в VI в., когда греческие колонисты достигли берегов Галлии и Испании, вступив там в тесные контакты с западными финикийцами и карфагенянами, которые в то время, несомненно, уже хорошо знали дорогу в океан, эта западная окраина древнего мира стала постепенно приобретать более четкие географические очертания. Все Западное Средиземноморье к тому времени было достаточно хорошо изучено греками, и здесь уже не осталось места для сказочных островов, населенных персонажами древних мифов. Их пришлось перенести за столбы Геракла в океан или на обращенное к океану западное побережье Африки. Вполне возможно, что в VI–V вв. до греков уже доходили какие-то неясные слухи об открытых финикийскими или карфагенскими мореплавателями островах в океане. Это могли быть острова Мадейра, Канарские и, возможно, даже Азорские. Греческие географы, очевидно, решили, что это и есть острова Блаженных, острова Гесперид и другие им подобные. Сами греки, однако, в океан выходили очень редко (плавания Евтимена и Пифея). Этому препятствовали и естественные трудности, сопутствовавшие предприятиям такого рода, и ревнивый надзор карфагенян, упорно стремившихся не допускать чужеземные суда в район Гибралтарского пролива. Впрочем, и еще позднее, когда карфагенский барьер, преграждавший путь в океан, давно уже был сломан и когда, в результате римских завоеваний в Западной Европе и Африке, побережье океана стало естественной границей античного мира, изучение западной его части не продвинулось особенно далеко вперед. Неудивительно, что вплоть до конца античной эпохи в географической литературе продолжали жить легенды о труднопроходимости или даже непроходимости значительной части океана то ли по причине мелководья и безветрия, то ли из-за необыкновенно густых зарослей водорослей и сильной загрязненности воды плавающим илом. Какие-то слухи этого рода, видимо, доходили и до Платона, и они пригодились ему как подтверждение его теории о погрузившемся в воды океана материке. В целом античная цивилизация всегда была ориентирована скорее вовнутрь занимаемой ею географической зоны — на давно обжитые, ставшие привычными берега Средиземноморья, отнюдь не на казавшиеся безграничными просторы Атлантики. Все это обширное пространство в те времена не находило никакого практического применения, и это неизбежно должно было превратить его в заповедник сказочной фантастики, в «тридевятое царство, тридесятое государство», где могли происходить всевозможные чудеса, немыслимые в пределах самой античной ойкумены.

Очевидно, и в V–IV вв., и еще позднее в эпоху эллинизма семейство сказочных островов, лежащих в океане, не только не сократилось, но, напротив, продолжало разрастаться. И, таким образом, образовалась обширная фольклорная традиция, из которой Платон мог выбирать казавшиеся ему подходящими сказочные мотивы и образы. К сожалению, от этой традиции до нас дошли лишь незначительные чудом уцелевшие фрагменты. Но среди этих обрывков есть такие, которые обнаруживают любопытные признаки родства с платоновским мифом об Атлантиде. Такова, например, занимательная история, которую передает со ссылкой на Феопомпа, известного историка IV в., Элиан, автор так называемых Пестрых рассказов (сборник всевозможных анекдотов и небылиц, составленный во II–III вв. н. э.)[39]. При всем различии стилистики и общего смысла истории Феопомпа и платоновского мифа между ними немало общего. Феопомповский материк, в сравнении с которым Европа, Азия и Ливия — лишь острова, живо напоминает платоновское определение Атлантиды — «остров, превосходящий Ливию и Азию, вместе взятые». Материк Феопомпа населен крупными животными так же, как Атлантида слонами. Два города с противоположным укладом жизни: воинственный Махим и миролюбивый Евсебес противостоят друг другу так же, как у Платона Атлантида и Афины. Подобно атлантам, обитатели Махима неуемны в своей агрессивности и, не довольствуясь своим господством над ближайшими соседями, замышляют завоевание также и островов, лежащих за океаном, но останавливаются, достигнув страны праведных гипербореев. Подобно атлантам, обитатели феопомповского материка так богаты драгоценными металлами, что ценят их меньше, чем прочие люди железо. Наконец, то обстоятельство, что жители сказочного материка неуязвимы для железного оружия, но зато легко могут быть убиты камнями или дубинами, находит некоторый отзвук в платоновском рассказе об охоте царей Атлантиды на диких быков, во время которой они не могли пользоваться никакими предметами, сделанными из железа, а только палками и веревками, хотя у Платона этот мотив получает иное осмысление, нежели у Феопомпа.