Юрий Алексеев – Зеландия (страница 7)
Она как раз собиралась снова спросить, нужно ли всё-таки принести бутылку джина, когда раздался глухой удар.
Фредерик мгновенно вскочил.
– Что это было?
– Ветка? – Гейс тоже поднялся. – Или стул на террасе опрокинуло?
Фредерик подошёл к эркеру и раздвинул тяжёлые, как театральные кулисы, бархатные шторы, вглядываясь в бездну улицы. Дождь яростно шлёпал в окна, и капли, набегая друг на друга, сползали вниз неторопливыми, дрожащими дорожками. В этом беспокойном мелькании ему почувствовалось что-то лихое и мрачное.
– Ничего не вижу.
– Ветер-то как разыгрался, – пробормотал Гейс, становясь рядом. – Когда там обещали пик шторма?
– Ночью. Около трёх, – тихо сказала Мике.
Мужчины снова уставились на неё молча – и теперь она сразу уловила смысл этой тишины: не её дело, не ей первой подавать голос.
– В трактире говорили, – добавила она едва слышно.
– В трактире слышала, – передразнил Гейс громко, возвращаясь к столу. – Ну, это мы с должным снисхождением проигнорируем.
А ведь ещё и большая вода, хотела вставить Мике, но вовремя прикусила язык. Не хватало только поставить Анни в неловкое положение своими всезнайскими замечаниями.
– Налить вам женевера? – спросила она, вежливо склонив голову.
– Это ставень, – пробурчал кто-то. – Расхлопался.
Фредерик вновь сомкнул тяжёлые портьеры – они вздохнули, как кулисы, уставшие от провинциального спектакля.
– Сможешь это как-то прикрепить… Мейке, кажется?
– Мике, месье.
– Вот и отлично. Сделай это, Мике. Но прежде – каплю огненной росы.
– Каплю… – протянул усатый, уже вознёсший свой бокал, – так нынче выражаются в Делфте?
Мике торопливо подхватила бутылку с серебряного подноса, стоявшего на буфете, и шагнула к столу.
– На подносе, – прошипел Фредерик, – не как уличная торговка.
Она вспыхнула, круто повернулась, водрузила бутылку на круглое блюдо и, держась за него, как за спасательную шлюпку, снова двинулась к господам. Щёки её, казалось, раскалились добела, но мужчины уже не обращали на нее внимания. Пока она выливала джин в рюмки, они бушевали над извечным вопросом: кто царствует в академических небесах – Лейден, Делфт или всё-таки Утрехт.
«Ах, какое издевательское чудо – выбирать университет» -, невольно подумала она, закручивая пробку. Для её семьи любой из них был столь же недосягаем, как звезды и луна.
– Господин, бутылка почти пуста, – рискнула она заметить, но слова её погасли в воздухе, даже не дойдя до ушей. Она снова исчезла – не девушка, а тень, придвинутая к ширме.
Что ж, принесу другую сама , – решила она. Анни непременно знает, где спрятаны запасы. Правда, сперва надо выйти на дождь: пусть ещё раз хлопнет ставня – виноватой объявят её.
Этому её научило родное селение: случись беда – обвинят всегда таких, как она, никогда же – высокородных дам и господ, даже если ошибка у тех, словно клеймо, отпечатана на собственном лбу.
Они сидели на подушках вокруг жаровни – пятеро людей, которые не виделись уже целую вечность, но общее прошлое снова вовлекало их в старую, приглушённую близость. За пляжным аперитивом они обменялись лишь вежливыми светскими вздохами о работе и семье. К счастью, никто не коснулся темы смерти Даниэля. Потом они, как тридцать лет назад, участвовали в крепостной игре. С треском проиграли: нынешние подростки были куда проворнее и мускулистее. В их удальстве Тара узнавала накачанную браваду, то сладкое ощущение неуязвимости, тогда как сами их тела дышали ещё не оформившейся, расплывчатой неуверенностью.
Они на минуту заглянули в Café Tramzicht, пропустили по Kopstootje, но грохот музыки и запах восемнадцатилетних прогнал их прочь. Ноги, помнившие прежние тропы, сами унесли компанию к Высоте – дому семьи Оливье, вечному приюту всех их былых летних ночей.
Вилла стояла в дюнах, как забытая декорация: обветшалая, с облупленным штукатурным загаром и рамами, обглоданными упорным западным ветром. Но именно эта разодранность и придавала дому очарование -словно морщинки, которые только украшали бы понравившееся лицо. Тара уловила эту мысль с тихим, почти испуганным удовольствием.
Рядом валялась Малю – разморенная, погружённая в кресло-мешок, будто в огромную воронку. В начале вечера она бодро щебетала о своих гениальных детях и блестящем муже, но теперь, густо опьянев, со смехом призналась, что тайком находит себе любовников через Second Love.
– Тебе тоже нужно, – пропела она Таре в ухо, губами щекоча воздух. – Особенно этих юных тридцатилетних… умеют они, ох умеют… и пальцами, и языком…
Тара с трудом могла сомкнуть воображение с реальностью – неужели эта прилизанная хоккейная мамаша встречается с молодыми любовниками в унылых мотелях вдоль автострад, в непромытых номерах со скрипучими кроватями и стойким запахом табака и дешевого освежителя воздуха? Но тут же одёрнула себя: не ради свободы ли каждой женщины и придуман весь феменизм?
– Звучит… освобождающе, – выдала она, насколько могла ровно. – Женщинам часто достаётся меньше, чем положено.
С другой стороны Ирис, белолицая женщина с интенсивной манерой говорить, щебетала без умолку, рассказывая о ремонте своего дома на самой дорогой аллее Вассенара. Бывший муж, уверяла она, нанял бестолковых румын. – Мы до сих пор не нашли все протечки. Итальянскую мозаику всрываем снова и снова!
– Собственность – это оковы. Понимаю, – примирительно сказала Тара. Ирис когда-то была её лучшая подруга. Дочь строгого судьи, она в те годы превращалась в бестию, сбрасывая воспитание, как тесный панцирь. Притворяясь, что ночуют друг у друга, девочки мчались на Puch Maxi садовника в ночной порт Флиссингена – грязные танцы с грязным народом, как ныне ворчала Ирис.
Теперь же губы у неё были раздуты до модной трескучести, волосы укрощены феном и оглушительно правильными мелированными прядями. Тара всё искала прежнюю дикость, ту электрическую искорку подростковой дерзости – напрасно.
Величавые Феликс и Робби уже часами восхваляли свои тела. Робби увлёкся крав-мага – это необычайно волновало Ирис, будто она представляла, как он выбивает кому-то зубы. Феликс – некогда Фритте Фликс – бегал марафоны: Копенгаген, Барселона… Но лишь когда он вспомнил их ночные набеги на забегаловку De Vrije Blik и бутерброд с тёплой кониной, в его взгляде мелькнула прежняя озорная распущенность.
Главным отсутствующим был Оливье. Он открыл им дом, показал холодильник, принёс дров, дал Феликсу ключ от флигеля с лампами и подушками – и исчез. Только его огромный бернский зенненхунд Берни лежал на траве, дыша величественной сонливостью.
– Надо кое-что уладить. Дела семейные, – сказала Тара, слышавшая, как он шепнул это Ирис. И в час столь поздний она нашла эту фразу почти безумной.
Tара ещё ни разу за весь вечер не заговорила с ним, хотя он – она это чувствовала каждым нервом – всё время держал её в пределах своего скрытного внимания. Их взгляды то и дело встречались на короткое, как вспышка, мгновение, или его рука, мимолётная и тепловатая, скользила вдоль её руки. Иногда он приносил себе пиво. Безалкогольное. Он быстро понял: она с самой смерти Даниэла не притрагивается к алкоголю – странная, почти магическая форма самонаказания, будто воздержанием можно было умилостивить судьбу и уберечься от будущего несчастья. Но всего этого она ему, разумеется, не объясняла.
– Что ты сегодня такая тихая? – Ирис толкнула её плечом. – именно ты живёшь такой захватывающей жизнью.
Тара пожала плечами.
– Ах, что тут назовёшь захватывающим?
– Не притворяйся скромницей, – сказала Ирис, поднимая бутылку вина к свету. – Я ведь слежу за тобой в Инстаграме. Все мечтают носить твои вещи. Постой… где мой бокал?
Тара наклонилась, нащупывая рукой влажную, прохладную траву, в которой шевелились тени и искры от огня.
– Здесь пусто.
– Ну и плевать, – сказала Ирис. Она поднесла бутылку прямо ко рту, осушила её одним вдохом и рукавом стерла блеск с губ. – Ну что, будет танцы?
Робби водрузил колонку на чурбак и добавил громкость.
– Прошу, начинайте.
Пока Ирис, задрав своё летнее платье, кружилась вокруг огня под Watermelon Sugar Гарри Стайлса, Малу наклонилась к Таре и едва слышно прошептала:
– Мне… нехорошо.
– Пойдём. – Тара мгновенно поднялась. – Я провожу тебя к туалету.
Но и Робби внезапно вскочил – словно какое-то важное, тревожное озарение наконец ударило и в его голову.
Его мускулистые руки поблёскивали в желтоватом свете пламени.
– Оставь это мне. Он обнял Малоу за плечи и помог ей пройти через сад к дому.
Тем временем Феликс поднялся, завертелся с Ирис и неуклюже повалился на подушки рядом с Тарой. Он казался ещё ближе – и плотнее. Его трёхдневная щетина, прорезанная седыми нитями, придавала лицу неожиданную суровость. С каких это пор сорокалетние начали повально носить бородки?
– Ты нисколько не изменилась. Его голос слегка тянулся, словно знал дорогу к ней. Он затянулся косяком и передал его ей.
– Только глаза… там что-то иное.
«Горе, утрата и много-много страха», подумала она. Но вслух произнесла:
– Тридцать лет моей жизни, должно быть.
Он улыбнулся:
– Вот почему у меня ещё щенячьи глаза. Ничего не пережил?
Вряд ли. Она сделала пару затяжек. Тёмные Феликсовы глаза отражали пламя, пока он смотрел на неё.
– Я слышала о смерти твоего отца. О проблемах с прокатом велосипедов во время ковида. О той лицензии, что тебе так и не дали. И ещё – о той гадкой краже со склада?