Юрий Алексеев – Зеландия (страница 6)
Он казался утомлённым, подумала она. Морщины, что проступили тридцать лет назад – после смерти её матери, внезапно и как-то безжалостно – теперь выглядели глубже, резче. Глаза его потускнели.
– Как ты? – Он едва коснулся своей толстой ладонью её плеча. – Всё ли хорошо на работе?
– Суета, – коротко бросила она, хотя рассказать могла бы куда больше. – Вы уже завтракали?
– Нет, но я хочу блинчики! Можно ведь, дедушка? – спросил Арман.
– Разумеется, дружок. Обещание есть обещание.
Пока они возвращались к дому, отец объяснил, что вчерашнее собрание комиссаров затянулось до десяти вечера, и он был слишком утомлён, чтобы ещё час добираться до дома. Но утром он выехал из Роттердама ни свет ни заря, лишь бы успеть разбудить Армана.
– Это мило с твоей стороны, – искренне сказала она. То, что её отец теперь проявлял больше нежности к своему внуку, чем когда-либо проявлял к ней, могло бы ранить – но она радовалась за Армана. – Он правда наслаждается этим.
Отец на мгновение поискал её взгляд. Его морщинистое лицо странно насупилось. Казалось, хотел что-то спросить, но вместо этого заговорил о друзьях своего отца, её деда, которые тоже устраивали встречи участников детского бала. Однако после его смерти в 1961 году они прекратились.
– Хорошо, что вы продолжаете эту традицию, – сказала она. Отец играл с ногами Армана. – А вот мою собственную летнюю компанию я не видела уже целую вечность.
– Мы ведь последний раз собирались вместе только на похоронах твоей матери.
– Правда? – Тара уставилась на свои испачканные травой ступни. Отец редко начинал говорить о матери сам. Ей хотелось схватить его за руку, удержать, расспросить обо всём: умела ли мама танцевать, какие книги любила, тянулась ли к красивым платьям так же, как Тара сама. Она жаждала этих крупинок, этих неслышных дыханий прошлого, которые превращают тень в живого человека. Но она лишь пошла дальше и произнесла: – Этот день я помню.
– Тебе было тринадцать.
Почти четырнадцать, подумала она, но вслух не сказала.
– Было тридцать пять градусов, – продолжил отец.
Она кивнула.
– Почти как сегодня обещают?
– Тогда мы тоже были здесь.
Живот её будто стянуло. Она хотела, чтобы он рассказал больше, и в то же время молила, чтобы он замолчал. День прощания с матерью давно превратился в туманную кляксу, и, пожалуй, она и не выдержала бы, если бы туман рассеялся.
– Помню, – сказала она грубее, чем хотела.
– Мы ведь неделями ждали вестей. Ты это тоже помнишь? – голос его дрогнул. – А когда узнали… что она умерла…
– Смотри, дедушка, у той три пятнышка! – перебил Арман, показывая на корову у поилки. – Это маленькая Марта?
Отец моргнул, словно стряхивая тяжёлые мысли, и уже весело пустился рассказывать о том, как Марта родилась прошлым летом. Тара тоже выдохнула с облегчением.
Они не умели говорить о смерти её матери – для обоих это было вязкое, неподатливое вещество, в котором легко было утонуть.
Когда Таре было пять, мать неожиданно осталась в Тегеране после короткого семейного визита. Почему – никто так и не объяснил. Отец твердил, что она скоро вернётся, но Тара с самого начала этому не верила. И когда, восемь лет спустя, пришла новость о её смерти, она не смогла даже толком заплакать.
На похоронах плакали другие – друзья её отца, например, – громко, неуклюже, с растерянным надрывом. Тара и тогда находила это неудобным, почти неприличным, и до сих пор большие эмоции действовали на неё как слишком яркий свет. К счастью, у её сына этого не было: Арман бурно обвил ручками шею деда.
– Марта хорошая, да? Как Пит.
– Животные – лучшие друзья, какие только могут быть у человека, – подтвердил отец.
На пороге большого дома уже стояла Элиза в бледновато-лиловом шёлковом платье, которое Тара сшила для неё прошлым летом, выдавшимся на редкость прохдалным. Ткань шевелилась вокруг неё нежно, как облачко, – именно так Тара и задумывала.
Тара помахала рукой:
– Мы нашли нашего беглеца!
– И он голоден, – добавил отец. – Пора за блинчиками.
На узком лице бабушки расцвела широкая улыбка, бледные глаза сверкули.
– Они уже ждут.
– Иди, проказник, – отец поставил Армана на землю, и мальчик, не мешкая, стрелой промчался мимо прабабки в дом.
Четверо мужчин сидели за круглым столом в тускло освещённой комнате. Настольная лампа и тлеющее в камине пламя разливали по пространству жёлтоватый отблеск – ровно настолько, чтобы можно было разглядеть их ожесточённые лица. Мике знала, что они – закадычные друзья – так говорила Анни. Но отягощённая тишина, нарушаемая лишь едкими репликами, намекала на совсем иное.
Она стояла вполоборота за ширмой у дверей в коридор. Анни велела ждать здесь, пока один из мужчин не позовёт её. И хотя камин выглядел маняще в этот промозглый вечер, в темноте ей было куда уютнее. Она размяла ноги, посеменив на месте, и, зевая, почесала себе озябшую шею и отодвинула немного ширму. Невидимой, она могла вдоволь рассматривать четвёрку приятелей.
У всех волосы были неряшливым бобриком, стрижены под машинку. По словам Анни, в сентябре их обрили наголо – какой-то студенческий обычай. Но это странное братство придавало им почти уголовный вид. Они вовсе не походили на тех высоких господ, какими должны были быть.
– Чёрт бы тебя побрал, Гейс, – внезапно прорезал тишину гортанный голос долговязого мужчины в коричневом твидовом пиджаке, который швырнул на стол стопку карт. – Ты должен был признаться в масти.
Мужчина с сальными плохо выбритами щеками затряс двойным подбородком.
– Так зачем, к чёрту, ты козырем ходишь?
Вероятно, это был тот самый Гейс: он с яростью отодвинул стул, отчего ножки скрежетнули по полу.
– Ну же, господа… сосредоточиться, – попытался унять спор единственный усатый.
– Да, Фредерик, – отозвался мужчина, спину которого Мике могла видеть. – Где ты витаешь?
Фредерик, тот, что в твидовом пиджаке, вскочил.
– Здесь! – ударил кулаком по столу. – Здесь, в собственном доме, в компании полоумных болванов!
Гейс расхохотался.
– Да не кипятись ты так, парень! Ты просто перебрал со ставкой.
– Вот именно. Сядь, дружище, – усатый притянул Фредерика обратно на стул. – Такая глупость лечиться только женевером! Штоффом доброго женевера!
Будто им подали команду, четверо начали стучать пустыми рюмками по столу – тик, ток, ток, ток, тик – словно призывая джина из воздуха.
Мике на мгновение замялась. Анни велела ждать, пока её позовут, но она всё-таки шагнула в комнату.
– Господа желают чего-нибудь выпить? – Она остановилась на краю ковра и потупила взгляд.
– Откуда взялось это робкое создание? – Гейс повернулся к ней. – И куда запропастилась наша пылкая Анни?
Мике почувствовала, как щёки полыхнули алым.
Поняли они, что ей всего шестнадцать? Анни уверяла её, что юный возраст никого в этом поместье не смутит, но у Мике были свои сомнения. Она знала: госпожа не терпела молодых девушек в хозяйстве.
– Анни на кухне, месье, – поспешно произнесла она, теребя пальцами подол передника. – Она готовит ужин на сегодня. Я ей помогаю.
– Превосходно, – сказал Фредерик уже мягче. – Как тебя зовут?
Она сделала шаг вперёд, подняв голову. Я – Мике де Йонг, дочь Хейна де Йонга. Может быть, вы его знаете… мой отец ездит на грузовике и…
– Знаю его, – перебил Фредерик. – Уже много лет.
Она говорила слишком много – это пронеслось у неё в голове. Надо держаться спокойнее.
Дочка угольщика в твоём доме, – протянул Гейс, покачав головой. – Дальше будет только чудесатее, Фредерик.
Фредерик бросил в сторону друга выразительный взгляд.
– Напротив, я весьма рад этой юной особе. Добро пожаловать, Мике. Анни, думаю, будет благодарна за лишние руки.
– Я только на зиму, – торопливо добавила она, почти извиняясь. Ей не хотелось, чтобы из-за неё у Анни возникли неприятности. – Только когда вы бываете здесь по выходным.
Четверо мужчин молча уставились на неё. Неужели она сказала что-то не то? Надо было послушаться мать, запретившую ей наниматься зимней помощницей, в дом семейства Ресен-Ферслейс. Да они же выжимают людей досуха! – говорила она. Но Мике была до безумия рада этому местечку. Всё лучше, чем бесконечные вечера в продуваемой всеми ветрами, ледяной каморке под крышей, которую она делила с младшей сестрой Элизабет.