Юрий Акимов – Четыре жизни миллионера из Парсы (страница 16)

Андреас Гауэр, а для своих – Андрей, был простым парнем, который родился аккурат перед большой войной в маленьком сибирском городке. Сюда война не докатилась, однако город жил нуждами армии. Отец сгинул на Восточном фронте, и мать тащила четырех детей сама. Андрей оказался самым младшим и самым ненужным, брошенным, забытым. Мальчик был предоставлен самому себе. Тем удивительнее, что в школе он стал круглым отличником, а затем с отличием окончил и Новосибирский ордена Трудового Красного Знамени медицинский институт.

Андрей оказался очень заметным, даже выдающимся студентом, а затем стал таким же специалистом. Талантливого кардиохирурга быстро заметили в коммунистической Первопрестольной. Итог: в тридцать лет он жил в центре Москвы, ездил на личном автомобиле и лечил первых лиц страны и города.

К 35 годам он про себя думал, что в профессиональном плане жизнь удалась, даже несмотря на зависть и нелюбовь коллег и в целом его крайне сложный характер как человека. А вот о счастье в личной жизни он даже не мечтал: сын от первого брака, недавний развод и осуждение окружающих. Хотя и на работе его прямота и несдержанность порой могли сыграть с ним злую шутку, но пока все более или менее обходилось. Однако неудивительно, что в определенный момент неосторожно сказанное им слово встало костью в горле одного высокопоставленного чиновника, который стал создавать трудности в жизни Андрея.

Благодаря своему авторитету и знакомствам в широких кругах, Гауэру удавалось сдерживать негатив обнаглевшего чинуши, который так и норовил вставить палки в колеса деятельности Андрея. От того, вероятно, у других светил науки и медицины уже были «свои» клиники и кафедры, а вот Андрей пока все еще ходил в статусе подающего надежды. Ему было плевать. Он любил свою работу и не собирался мириться с самодурством отдельно взятого человека. А ведь Андрей просто высказал свою профессиональную точку зрения, которая сильно не понравилась ушам чиновника. Гауэр раньше даже и не знал о его существовании, и слова сказаны были не лично про него, а про всю систему здравоохранения в целом. Но все сложилось так, как сложилось, – не лучшим образом. Во всяком случае, Андрею так сначала показалось.

Он вспомнил ту речь, которая разделила его жизнь на «до» и «после»: «Я кардиохирург с именем, которое известно на весь Советский Союз, но что это меняет? Ничего! Да и почему вообще хоть что-то должно зависеть от статуса моего имени? Речь идет о жизнях людей! Почему жизнь старика на высокой должности ценнее жизни маленькой девочки? Я не только хирург, но еще и Человек. Этот чиновник дождался своей очереди, не сдох. Да я и не дал бы ему».

Андрей оглядел стены небольшого свердловского госпиталя. В город его доставили спецбортом для экстренной операции у двух пациентов: ребенка и одного местного чиновника. При этом девочка случайно попала в список планируемых операций, так как ради нее вряд ли хирурга повезли бы из Москвы – так бы и умерла от своей сердечной проблемы, или какой-то местный хирург все-таки проявил бы смелость или глупость, чтобы сделать операцию без должной квалификации и уверенности. Как бы там ни было, оба пациента – и девочка, и чиновник – оказались нетранспортабельны, а Гауэр оказался единственным, кто решился на срочный перелет и взял на себя ответственность сразу за два тяжелых случаях. Местные кардиохирурги были не в состоянии справиться с проблемой, а другие светила медицины были крайне заняты своими текущими слишком важными пациентами. Лишь Гауэр оказался под рукой. К тому же многие знали, что он всегда включался в разные авантюры, которые словно проверяли его мастерство и умения.

Андрей сделал так, что операцию чиновника сдвинули на несколько дней. Возмущений было много, ведь он оказался чьим-то родственником из Москвы. Тем же спецрейсом доставили все необходимое оборудование, которого не было в Свердловске. Но вот у ребенка, который лежал в соседнем госпитале в кардиохирургическом отделении, родственников в Москве не оказалось.

Девочке необходимо было делать операцию в первую очередь, поэтому, наплевав на все бюрократические препоны, Гауэр просто взял и перевез в экстренном порядке девочку в свердловский госпиталь. Крику было со всех сторон, из всех щелей. Но Андрей привык прогибать этот мир под себя, когда что-то шло не по его плану. Конечно, ему приходилось действовать в рамках системы определенного ценностного кода, который, откровенно говоря, он не всегда разделял. Скорее чаще не разделял. Но приходилось все-таки его учитывать, иначе было не выжить. Он успешно провел операцию на сердце маленькой девочке, а вот операция местного чиновника прошла с осложнениями. Естественно, появилось множество «докторов медицинских наук», которые точно знали, почему появились осложнения.

Местные «доктора» из администрации области проявились во всей красе. К ним присоединились и «настоящие» кардиохирурги, которые не смогли сделать операцию без привлечения врача из столицы. Медицинским светилам Андрей закрыл рты быстро, жестко и одной фразой: «Если вы такие умные, какого хрена сами операцию не сделали?»

«Доктора» еще покричали тихо, шепотом, за спиной, мол, оборудования нет и слишком велик риск, но за пару дней выдохлись и не решились продолжать наседать на Андрея, так как крыть им было в общем-то нечем. С «докторами» из администрации было сложнее. Особенно рьяно проявлялся некий Михаил Аркадьевич Разгадов, сотрудник центрального КГБ.

Андрею было плевать и на него, и на других рвачей разной масти, и, в общем-то, другие довольно быстро отстали от хирурга, понимая, что за ним наблюдают пристально из самой столицы. А вот Разгадов останавливаться не собирался. Достал он Гауэра по самые гланды, да так, что Андрей периодически снимал стресс бутылочкой чего-то крепкого. При этом он не был большим ценителем чего-то конкретного – главное, чтобы выжигало внутренности и вместе с ними мозги.

Гауэр был двинутым по части кардиохирургии и медицины и так же сильно, до зубовного скрежета и изжоги, терпеть не мог гэбистов и прочих персонажей полумифических отделов. Разгадов же был самым настоящим собирательным образом оперативника неопределенного звания, выискивающего заговоры на каждом шагу.

– Андрей Вольфович, вы хирург. Я ценю вашу профессиональную деятельность и авторитет в медицинских кругах, хоть вас и считают несносным и высокомерным человеком. Но стоит признать, что у вас выдающиеся навыки в хирургии. Что уж говорить, если к вам обращаются первые лица нашей родины. Однако ваш доступ к людям определенного круга – это слишком опасная черта, которую мы не можем игнорировать. Ваша роль в мире хирургии дает вам доступ к чрезвычайно-чрезвычайно чувствительной информации. Вы знаете о состоянии здоровья важных личностей, о проблемах, которые скрыты от остального мира под тенью врачебной тайны. Вы обладаете доверием людей, которые даже не задумываются о том, что ваши руки могут стать оружием наших западных врагов. Я как человек, верный коммунистическому курсу нашей страны, просто не могу, нет, не имею права упустить вас из виду. Да что я! КГБ не может проигнорировать возможность использования вашего медицинского знания в целях шпионажа. Здесь не стоит вопрос о личных предпочтениях или этических нормах. Пристальное наблюдение за вами касается безопасности нашей отчизны. Мы все служим Советам. Каждый по-своему. Я – наблюдая за вами. Вы – наблюдая за здоровьем важных для страны людей. Очень вас прошу, не давайте мне повода для беспокойства, но знайте, что я стану первым, кого вы увидите, если вдруг ваша рука со скальпелем дрогнет в ответственный момент или вы скажете нечто… необдуманное в разговоре не с теми людьми.

При виде Разгадова обычно спокойный, хоть и жесткий Андрей становился совсем ершистым, и Разгадов, кажется, видел эту реакцию, на чем все время играл, словно искусный массажист, надавливая на самую больную точку – эго хирурга.

Видимо, Разгадову не составило труда выбить себе командировку в Свердловск вместе с Гауэром, и затем утром именно он принес Андрею кофе марки «Алтай» в номер и своим самым благостным голосом пожелал бодрого трудового дня. Кофе в глотку не полез, но Андрей заставил себя выпить. И ведь знает прекрасно Разгадов, что его подопечный хирург предпочитает кофе марки «Московский», но наверняка из вредности притащил именно слишком горький на вкус «Алтай». Если быть откровенным, то он вообще больше любил именно настоящий молотый кофе, но за неимением большого выбора Андрей умудрялся наслаждаться и растворимой дрянью, которую все именовали кофе.

И вот постепенно и как-то незаметно наступило то утро, когда Андрей позволил себе вслух слова, которые закрыли для него многие двери. Потому что их услышал не только Разгадов, но и тот самый московский родственник прооперированного свердловского чиновника.

– Андрей Вольфович, а мы как раз к вам. Кто-то не верит в судьбу, но вы, как я понимаю, не из таких. У стен есть уши – так, кажется, говорят.

Андрей был слишком умным, чтобы понять, к чему его слова, сказанные во всеуслышание, могут привести, поэтому, уже не прячась, сказал:

– Я смотрю, Михаил Аркадьевич, вы знаток древнегреческой истории, раз цитируете тирана Сиракуз – Дионисия Старшего.