Юрий Адаменко – Вирус Манделы. Книга 1. Остров сокровищ. Глава, которой не было (страница 13)

И глаза. Вот что отличало его от книжного образа. На иллюстрациях глаза у Сильвера были маленькими, злобными, как у крысы. В реальности они были большими, светло-карими, почти медовыми и невероятно холодными. Он улыбался широко и открыто, обнажая крепкие зубы, но глаза его не улыбались. Они изучали Асю с тем же выражением, с каким кошка изучает мышь, решая, стоит ли игра свеч.

На плече у него сидел попугай. Птица была крупной, ярко-зелёной, с красным хохолком и цепкими когтями, которыми она вцепилась в кожаный наплечник хозяина. Попугай склонил голову набок, уставился на Асю круглым глазом и вдруг пронзительно закричал:

— Пиастры! Пиастры! Пиастры!

Несколько матросов засмеялись. Сильвер тоже рассмеялся низким, раскатистым смехом, который волной прокатился по кубрику.

— Тише, Флинт, — сказал он, погладив попугая пальцем. — Не пугай нашу гостью. Это просто птица, мисс. Старый Флинт, мой верный товарищ. Он побывал в большем количестве портов, чем многие матросы на этом корабле. И знает больше слов, чем некоторые из них — включая те, что не стоит произносить при дамах. — Он подмигнул Асе. — Но сегодня он будет вести себя прилично. Правда, Флинт?

Попугай в ответ издал звук, подозрительно напоминающий плевок, и снова заорал: «Пиастры!». Сильвер махнул на него рукой и повернулся к Асе.

— Позвольте представиться, раз уж сквайр не удосужился. Джон Сильвер, корабельный кок. Всего лишь кок. Готовлю еду, слежу за провизией, иногда развлекаю команду историями о дальних странах. — Он говорил легко, непринуждённо, и голос его действовал почти гипнотически. — А вы, стало быть, та самая юная леди, о которой сегодня говорит весь корабль. Племянница булочника из Бристоля. Сбежали из дома, хотите в море. Должен сказать, это весьма необычная история. Весьма.

Он облокотился на стол рядом с ней, и Ася почувствовала исходящий от него запах — смесь табака, рома и каких-то пряностей. Запах был слишком сильным, слишком насыщенным, словно заполнял собой всё пространство.

— Я да, — сказала Ася, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я племянница булочника. Мой дядя держит пекарню рядом с «Подзорной трубой». Я всегда мечтала увидеть море.

— Море, — повторил Сильвер, растягивая слово, словно пробуя его на вкус. — Море — это прекрасно. Море — это свобода. Но море — это ещё и опасность. Особенно для юной леди, которая путешествует одна. — Он наклонился чуть ближе и понизил голос почти до шёпота. — Надеюсь, вы умеете постоять за себя, мисс Ветрова. На корабле, знаете ли, разные люди. Не все такие добрые и доверчивые, как наш сквайр.

Ася сглотнула. Она не знала, что ответить. В его словах не было прямой угрозы, но подтекст был ясен, как колокольный звон. «Я знаю, что ты не та, за кого себя выдаёшь, — говорил этот подтекст. — И я буду следить за тобой».

— Я умею быть осторожной, — сказала она наконец.

— Вот и славно, — улыбнулся Сильвер. Улыбка его стала ещё шире, но глаза оставались холодными. — Осторожность — это добродетель. Особенно на море. Особенно в компании незнакомых людей. — Он вдруг хлопнул её по спине своей огромной ладонью. Хлопок был дружеским, но достаточно сильным, чтобы Ася подавилась чаем. — Добро пожаловать на борт, мисс Ветрова! Надеюсь, вам понравится наше маленькое путешествие. Очень надеюсь.

Он сделал ударение на слове «очень». Слишком сильное ударение. Слишком многозначительное.

А потом он развернулся и пошёл прочь. Легко, бесшумно и пружинисто, несмотря на деревянную ногу. Попугай на его плече в последний раз выкрикнул «Пиастры!» и затих. Матросы расступались перед Сильвером, как вода перед носом корабля, одни с уважением, другие с откровенным страхом. Через минуту он уже был на другом конце кубрика, разливал ром своим людям, и снова оттуда доносился его раскатистый смех.

Ася медленно выдохнула. Она не заметила, что всё это время сидела, вцепившись в край стола так, что костяшки пальцев побелели. Она заставила себя разжать хватку и взять кружку. Чай остыл, но она всё равно сделала глоток. Горло пересохло.

— Впечатляет, не правда ли? — раздался тихий голос слева. Это был доктор Ливси. Он всё так же сидел со своей кружкой, и на лице его играла лёгкая, едва заметная усмешка. — У Сильвера талант производить впечатление. Половина команды готова за ним в огонь и в воду. Вторая половина — просто в воду. Он из тех людей, которые располагают к себе с первого взгляда. Или отталкивают. Третьего не дано.

— А вы? — спросила Ася, не подумав. — Он вас располагает или отталкивает?

Ливси помолчал, глядя в свою кружку.

— Я врач, — сказал он наконец. — Я привык не доверять первому впечатлению. Люди редко бывают теми, кем кажутся. Особенно на этом корабле. — Он поднял глаза на Асю. — И это относится не только к Сильверу.

Ася поняла намёк. Доктор не верил ни ей, ни Сильверу, ни, вероятно, половине экипажа. И, пожалуй, был в этом абсолютно прав.

Она допила чай и оглядела кубрик. Матросы ужинали, смеялись, перебрасывались шутками. Где-то в углу завязалась игра в кости. Дик Джонсон, молодой парень с бегающими глазами, что-то доказывал соседу, размахивая руками. Израэль Хендс, широкоплечий и угрюмый, сидел в стороне, молча жуя хлеб. Капитан Смоллетт на ужин не спустился — он вообще редко покидал каюту во время плавания, предпочитая есть в одиночестве.

Всё выглядело мирно. Почти идиллически. Но Ася знала: этот мир — затишье перед бурей. Скоро, очень скоро.

Она поймала себя на том, что снова смотрит на Сильвера. Тот стоял в дальнем конце кубрика, облокотившись на бочонок, и что-то рассказывал группе матросов, которые слушали его с раскрытыми ртами. Попугай на его плече чистил перья. В свете масляной лампы лицо Сильвера казалось почти добродушным, почти безобидным. Но его улыбка, которая оставалась на лице слишком долго, как приклеенная, говорила об обратном.

Глава 4

4

Ася не ушла. Она уже отодвинула пустую миску и даже привстала было со скамьи, намереваясь незаметно выскользнуть из кубрика и подняться на палубу, но что-то её удержало. Возможно, инстинкт. Возможно, простое любопытство. А возможно, и то и другое вместе. Она опустилась обратно на жёсткое деревянное сиденье и сделала вид, что поправляет шнуровку на башмаках, а сама тем временем продолжала наблюдать за кубриком из-под полуопущенных ресниц.

Ужин тем временем перевалил за середину и явно клонился к той фазе, которую сквайр Трелони, сидевший во главе стола с кружкой разбавленного рома, называл «самой приятной частью трапезы». Первый голод был утолён, похлёбка съедена, и теперь матросы, разморённые теплом и сытостью, не спеша потягивали ром, обменивались шутками и слушали байки, которые с другого конца стола, ловко орудуя ножом, рассказывал Джон Сильвер.

Ася и сама не заметила, как перед ней снова оказалась еда. Прямо перед её носом материализовалась глубокая глиняная миска, полная густой, дымящейся похлёбки, и рядом с ней, толстый ломоть свежего хлеба. От похлёбки исходил запах. Сильный, пряный, с отчётливой рыбной нотой, от чего сразу же защекотало в носу. Ася невольно потянула носом воздух.

— Ешьте, мисс, — прогудел кто-то рядом. Она обернулась: сосед слева, плечистый матрос с густой рыжей бородой и татуировкой в виде якоря на предплечье, пододвинул к ней миску поближе. — Сильвер готовит — пальчики оближешь. Уж поверьте старому Джорджу. Я с ним третий рейс, и ещё ни разу не отравился.

Он хохотнул, и смех его, хрипловатый и добродушный, прокатился по столу. Ася робко улыбнулась в ответ, взяла ложку, и зачерпнула похлёбку. Осторожно, словно пробуя незнакомое блюдо в ресторане, она поднесла ложку ко рту и сделала глоток.

Похлёбка оказалась на удивление вкусной. Наваристый рыбный бульон, щедро приправленный перцем и какими-то ароматными травами, обжёг нёбо и провалился в желудок горячей волной. Внутри сразу потеплело. Ася зачерпнула вторую ложку, потом третью, и не заметила, как принялась есть с аппетитом, которого сама от себя не ожидала. Хлеб, грубый, с хрустящей корочкой, прекрасно дополнял похлёбку, и на какое-то время она даже забыла, где находится. Просто еда. Просто тепло. Просто маленький островок нормальности посреди безумного дня.

Но нормальность эта была обманчивой, и Ася помнила об этом каждую секунду.

Сильвер сидел напротив неё, чуть наискосок, занимая почти половину скамьи своим массивным телом. Перед ним стояла такая же миска, но он к ней почти не притрагивался. Вместо этого он говорил. Говорил много и сочно, смакуя каждое слово. Матросы слушали его, затаив дыхание. Ложка в его левой руке служила не столько столовым прибором, сколько дирижёрской палочкой. Он взмахивал ею, указывая куда-то в потолок, когда описывал высоту волн, или чертил в воздухе замысловатые фигуры, изображая траекторию пушечного ядра.

— и вот, джентльмены, лежит наш капитан на палубе, а над ним стоит этот чёртов испанец с абордажной саблей, и лезвие у него — во! — Сильвер развёл руки в стороны, показывая размер сабли, и матросы одобрительно загудели. — А я стою в десяти шагах, и у меня в руках ничего, кроме поварёшки. Поварёшки, джентльмены! Потому что я, как вы знаете, всего лишь скромный корабельный кок и в бой не рвусь. Но капитан, а он был хороший капитан, хоть и скряга, каких поискать, и бросать его под саблей этого дона мне не хотелось. И я ему кричу: «Эй, сеньор! Не желаете ли отведать моего фирменного рагу?» А он, надо сказать, по-английски не понимал ни бельмеса, но поварёшку мою увидел. И пока он раздумывал, что это за оружие такое диковинное, я его этой поварёшкой — бац! — прямо по лбу. Сабля в одну сторону, треуголка в другую, а я хватаю капитана за шиворот и бегом к шлюпке. Так и спаслись.