Юрий Адаменко – Ксандер. Последний побег старого грешника (страница 7)

Справа от Ксандера сидел детина с топором, который представился молчаливым кивком, когда забирался на козлы. Детина тоже не разговаривал, но по другой причине: он, видимо, считал, что слова — это признак слабости, а настоящий мужчина должен выражать эмоции только с помощью оружия и лёгкого постукивания костяшками пальцев по ближайшей твёрдой поверхности. Сейчас он постукивал по топору, и этот звук, в сочетании со скрипом колёс и гулом из кареты, создавал своеобразный концерт для тех, кто ненавидит музыку.

Внутри кареты по-прежнему доносилось ровное гудение. Оно не менялось ни по тону, ни по громкости, как будто внутри работал механизм, который настроили один раз и забыли выключить, а теперь он гудел себе и гудел, ни на что не отвлекаясь. Иногда гудение прерывалось коротким всхлипом, или вздохом, или скрипом пружин. Ксандер не мог понять, что это, и это его бесило. Он всегда хотел знать, что находится у него за спиной, особенно если это что-то гудит, вздыхает и время от времени испускает зеленоватое свечение.

Зеленоватое свечение пробивалось из щелей между деревянными досками, которыми была обита карета. Щели были узкими, но достаточными, чтобы заметить слабый, мерцающий свет, похожий на свет гнилушек в старом склепе или на свет магических кристаллов, которые используют алхимики для своих сомнительных экспериментов. Свет пульсировал в такт гудению — то ярче, то тусклее, как будто внутри кто-то дышал или качался на волнах магического поля.

Ксандер попытался заглянуть в щель, прильнув глазом к тёплой, слегка вибрирующей древесине. Он успел разглядеть только смутные очертания чего-то большого, тёмного и, кажется, покрытого тканью, как вдруг возница толкнул его локтем в бок. Толчок был не сильным, но очень выразительным — как у человека, который не привык повторять дважды, потому что второй раз он будет бить не локтем, а чем-нибудь более тяжёлым, например, оглоблей.

— Не лезь, — сказал возница. Голос у него оказался скрипучим и таким же безжизненным. — Хозяин сказал — не смотреть. Хозяин сказал — сидеть и смотреть по сторонам. Смотреть внутрь — это не по сторонам.

— А что там внутри? — спросил Ксандер, хотя знал, что ответа не получит.

— Не твоё дело, — ответил возница и снова уставился вперёд.

Ксандер вздохнул. Ему ужасно хотелось узнать, что же это за «ценные материалы» гудят, светятся и вздыхают. Может быть, там живой дракон? Но драконы обычно не вздыхают, они рычат, и если они рычат, то лучше знать об этом заранее, чтобы успеть спрыгнуть с кареты и покатиться в кювет, пока тебя не съели. Может быть, там магический артефакт огромной силы? Но артефакты обычно не гудят, они либо молчат, либо издают высокочастотный звон, от которого у Ксандера начиналась мигрень, даже если артефакт находился в соседней комнате. Может быть, там просто клетка с необычным животным? Например, с говорящим попугаем, который выучил пару неприличных слов и теперь повторяет их без остановки, создавая впечатление, что в карете кто-то тяжело дышит и всхлипывает от смеха?

В голове Ксандера проснулся Рык. Проснулся он в плохом настроении — как старый боевой пёс, которого разбудили среди ночи ложной тревогой, и теперь он не может уснуть и требует немедленно укусить кого-нибудь за задницу.

«Открой дверь и посмотри, что там! — заорал Рык, размахивая воображаемым мечом с такой силой, что Ксандеру показалось, будто у него внутри сейчас начнётся землетрясение. — Не будь тряпкой! Мы охраняем карету, мы имеем право знать, что охраняем! А вдруг там бомба? А вдруг там живой труп, который вырвется и перекусает всех? А вдруг там артефакт силы, который сделает нас богами? Богами, Ксандер! Мы сможем управлять погодой! Или хотя бы заставить эль не теплеть!»

«Боги не управляют погодой, — вставил Шёпот, тоже проснувшийся и теперь потиравший воображаемые глаза. — Боги — это абстрактное понятие, олицетворяющее высшие силы природы. И потом, даже если бы мы стали богами, мы бы всё равно пили эль. Только теперь бесплатно. Потому что боги не платят.»

«Ещё лучше! — не унимался Рык. — Бесплатный эль! Всю жизнь! Ксандер, давай, открывай дверь! Один быстрый взгляд! Я только посмотрю одним глазом! Один глаз не считается кражей, это разведка! Разведка — это благородное дело, за неё даже на войне не наказывают, если, конечно, тебя не поймают, а поймают — так ты скажешь, что заблудился и искал туалет.»

Шёпот, услышав слово «туалет», начал паниковать. Паника его была тихой, но глубокой — как у человека, который понимает, что сейчас начнётся что-то страшное, но не знает, что именно, и от этого страх становится ещё сильнее.

«Если это артефакт, то он запрещённый! — зашептал Шёпот, оглядываясь по сторонам, хотя оглядываться было некуда, они находились внутри головы Ксандера, но Шёпот всегда делал так, когда нервничал. — За хранение запрещённых артефактов — виселица! Или каторга! Или каторга, а потом виселица! Или виселица, а потом каторга, но это уже не имеет смысла, потому что после виселицы каторга не нужна! Но суть в том, что если нас поймают, мы не получим даже тех денег, которые нам обещали, потому что деньги конфискуют в пользу государства, а государство — это король, а король, судя по монетам, и так не бедствует!»

«А откуда королю знать, что мы знаем? — возразил Рык. — Мы заглянем, посмотрим, и забудем. Ну, или не забудем, но сделаем вид, что забыли. А если нас спросят — мы скажем, что там была мешковина. Обычная мешковина. Самая что ни на есть законная мешковина, которая пахнет мешковиной и ничем больше.»

«Мешковина не гудит! — отрезал Шёпот. — И не светится!»

«А эта гудит, потому что её намочило дождём, — парировал Рык. — А светится, потому что на неё попала магическая пыльца с болот. Такое бывает. Я читал. В какой-то книге. Или не читал, но слышал. Или не слышал, но могу придумать.»

Ксандер слушал этот спор, и у него начинала болеть голова. Боль была привычной — она возникала всякий раз, когда Рык и Шёпот начинали спорить о том, что делать, а Ксандер должен был выбрать между «напасть» и «отступить», между «украсть» и «не украсть», между «напиться» и «не напиться». Обычно он выбирал что-то среднее — например, «напасть, но только если не будет больно» или «украсть, но только если никто не видит». Сегодня выбор был сложнее.

Он посмотрел на щель, из которой пробивался зеленоватый свет. Потом на возницу с лицом-кирпичом, который смотрел на дорогу и, казалось, не замечал ни света, ни гула, ни самого Ксандера. Потом на детину с топором, который постукивал по оружию и, кажется, дремал с открытыми глазами. Навык, который вырабатывается у наёмников после нескольких лет работы, когда начинаешь спать прямо в седле или на ходу, потому что иначе просто не выживешь.

— Ладно, — сказал он себе мысленно. — Раз уж я нанят охранять, а не грабить, то пусть везут что хотят. Моё дело — смотреть по сторонам, а не внутрь. Получу свои двадцать золотых — и прощай, карета, Ганс, эти двое с лицами, которые ничего не выражают, и всё, что там гудит. Я уйду в закат, куплю домик в провинции и буду пить эль, который греет сам себя, не надо ни печки, ни магии.

Рык внутри возмущённо заворчал, но Ксандер мысленно послал его в далёкое пешее путешествие без права переписки. Шёпот, напротив, одобрительно закивал и начал что-то говорить о мудрости, терпении и том, что иногда лучшее решение — это не лезть не в своё дело, особенно если за это дело могут повесить.

Ксандер откинулся на спинку сиденья, насколько это было возможно, и уставился вперёд — на тёмную улицу, редкие фонари и лужи, которые блестели в их свете, как куски чёрного зеркала, в которых отражалось не небо, а что-то другое — может быть, прошлое, а может быть, будущее, которое Ксандер не хотел знать.

— В конце концов, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь, — двадцать золотых — это двадцать золотых. А совесть... с совестью можно договориться. Особенно если совесть — это просто набор привычек, а не живой человек, который требует к себе уважения.

Ни возница, ни детина с топором не ответили. Только гул внутри кареты стал чуть громче, как будто тот, кто гудел, услышал слова Ксандера и одобрил их. Или не одобрил. Или просто вздохнул от тоски, потому что ему надоело быть запертым в этой карете, и он хотел на волю, но не мог, потому что... ну, потому что он был запрещённым артефактом, или магическим животным, или чем-то ещё, что не имело права на свободу, особенно в этом городе, где за свободу нужно было платить налоги, а налоги были такими высокими, что даже драконы предпочитали сидеть в пещерах и не высовываться.

Ксандер вздохнул, поправил плащ, который всё ещё был мокрым после ночного дождя, и приготовился к долгой дороге. Он знал, что эта ночь будет долгой. Он знал, что она будет трудной. И он знал, что скорее всего, пожалеет о том, что не остался в таверне и не допил тот эль, даже если он был тёплым и мерзким. Но что сделано, то сделано.

---

Карета выкатилась на Торговую улицу, и Ксандер на мгновение даже залюбовался. Не потому, что улица была красивой, а потому, что она была освещена. Магические фонари здесь горели даже ночью, в отличие от остальных кварталов, где их зажигали только по праздникам или когда в город приезжал король, чтобы создать иллюзию благополучия. Фонари были старыми, коваными, с матовыми стеклянными колбами, внутри которых пульсировали голубоватые огоньки — зачарованные светлячки или, как шептались некоторые, души умерших должников, которые отрабатывали свой долг перед городской казной, освещая улицы до тех пор, пока их родственники не выплатят всё до последней монеты.