Юрий Адаменко – Ксандер. Последний побег старого грешника (страница 6)

— А, старик пришёл, — повторил детина, невесело усмехнувшись. — Думали, не придёшь. Ганс сказал, что тебя могли замести стражники.

— Я быстрее, чем стражники, — ответил Ксандер, подходя к карете и оглядывая её со всех сторон. — И умнее. И, что важно, беднее. А бедные люди, как известно, не боятся потерять то, чего у них нет. Они боятся не получить то, что им обещали.

Ганс хлопнул в ладоши, привлекая внимание.

— Ладно, разговоры в сторону, — сказал он, указывая на облучок. — Садись, старик. Твоё место — слева от возницы. Будешь смотреть на дорогу и на крыши. Если увидишь что-то подозрительное — кричи. Если кричать не успеешь — стреляй. Если стрелять не успеешь — просто показывай пальцем, и мы сами разберёмся.

— Показывать пальцем? — переспросил Ксандер, залезая на козлы. — Я вам не ребёнок, который увидел паука в ванной. Я профессионал. Если я что-то увижу, вы об этом узнаете. И не только узнаете, но и, возможно, пожалеете, что узнали, потому что иногда лучше не знать, что именно на тебя нападает, и просто умереть счастливым в неведении.

Рядом с ним на облучок плюхнулся детина с топором. Кожаные сиденья жалобно скрипнули под весом двух взрослых мужчин, один из которых весил как небольшая гора с оружием и бронёй, а второй — как гора поменьше, но с многолетним грузом усталости и цинизма. Детина расправил плечи, положил топор на колени и уставился вперёд немигающим взглядом снайпера.

Внутри кареты что-то тяжело гудело. Гул был ровным, похожим на звук старого магического генератора, который работает на пределе своих возможностей и вот-вот расплавится, но пока держится, потому что ему заплатили за смену. Иногда гул прерывался коротким всхлипом, будто механизм вздыхал или что-то живое внутри пыталось вдохнуть, но не могло, потому что воздух был спёртым.

Ксандер прислушался. Гул был не похож ни на что, что он слышал раньше. Это было что-то неправильное, неестественное, то, что не должно было находиться внутри обычной кареты, даже если эта карета была обита тёмным деревом и защищена рунами.

— Что везём? — спросил Ксандер, не оборачиваясь, просто чтобы услышать, как Ганс будет врать.

Ганс подошёл к карете, проверил замки на дверцах, поправил ремни на сбруе лошадей и только после этого ответил. В его голосе слышалась наигранная беззаботность человека, который пытается убедить самого себя, что всё в порядке, хотя внутренний голос уже начал собирать вещи в аварийный чемоданчик.

— Ценные материалы для королевского двора, — сказал он, улыбаясь так широко, что стало видно два золотых зуба. Золотые зубы блеснули в свете рун и тут же погасли, когда Ганс закрыл рот. — Не твоего ума дела. Твоё дело — смотреть по сторонам, а не задавать вопросы. Меньше знаешь — крепче спишь.

— Сплю я крепко, — ответил Ксандер, — потому что у меня совесть чистая. А вот если я повезу то, что не должен знать, моя совесть может запачкаться. А чистить её потом — это время и деньги, которых у меня нет.

— Не умничай, — отрезал Ганс. — Ты здесь не для того, чтобы размышлять, а для того, чтобы работать. Или ты уже передумал? Хочешь вернуть задаток?

Ксандер погладил рукой внутренний карман, где лежал кошелёк с золотыми. Возвращать их не хотелось.

— Ладно, — сказал он. — Не буду умничать. Но если мы повезём что-то незаконное, и нас поймают, я скажу, что меня заставили.

— А кто тебя заставил? — усмехнулся Ганс.

— Деньги, — ответил Ксандер. — У них есть такая привычка — заставлять людей делать глупости.

Ганс хмыкнул, подошёл к карете, открыл дверцу, заглянул внутрь, что-то шепнул в темноту и закрыл дверцу обратно. Ксандеру показалось, что изнутри ему ответили, он уловил шорох и короткий вздох. Или не вздох, а скрип пружин. Или не скрип, а чьё-то тихое дыхание. Он не был уверен, но решил, что лучше не знать наверняка. Меньше знаешь — крепче спишь. И вообще, спишь. Не пытаешься анализировать, не пытаешься понять, что находится в трёх метрах от тебя, а просто сидишь и делаешь свою работу, потому что за это платят.

Внутри головы Ксандера ожил Рык. Голос его был возбуждённым и истеричным. Как у ребёнка, который увидел в витрине игрушку, о которой мечтал всю жизнь, и теперь не может выбрать, то ли залезть в витрину, то ли украсть игрушку, то ли закричать на весь магазин.

«Артефакты! — зашептал Рык, и в его шёпоте слышалась такая сила, что казалось, он вот-вот сорвётся на крик. — Мы везем артефакты! Я чувствую! Старые, мощные, магические! Они гудят! Они зовут нас! Они хотят, чтобы их украли! Или хотя бы пощупали! Или хотя бы посмотрели на них одним глазком! А если нас поймают, мы скажем, что проверяли сохранность груза! Это даже звучит благородно! Не «украл», а «проверил на предмет порчи»! Может, стащить один? Один маленький, незаметный артефактик! Ганс даже не заметит! У него там их целый ящик, наверное! Или не ящик, а сундук! Или не сундук, а целая комната внутри, в которую мы не заглядывали! Но если мы заглянем, то увидим! А если увидим, то возьмём! А если возьмём, то продадим! А если продадим, то купим дом!»

Шёпот, который до этого молчал и просто наслаждался ночным воздухом и тишиной, вдруг проснулся и пришёл в ужас. Ужас его был таким глубоким, что его хватило бы на десятерых философов-экзистенциалистов, которые только что поняли, что жизнь — это не страдания, а бесконечный процесс осознания того, что всё вокруг — иллюзия, а настоящая реальность — это налоговая декларация, которую нужно заполнить до конца недели, иначе штраф.

«Не смей! — закричал Шёпот, и его крик был похож на крик чайки, которая увидела, что её гнездо разоряют. — Даже не думай! Это же контрабанда! За контрабанду магических артефактов — виселица! Или каторга! Или каторга, а потом виселица, чтобы уж наверняка! Запомни, Ксандер: если нас поймают с артефактами в руках, нам не поможет ни серебряный ранг, ни твоя репутация, ни даже усталый взгляд, который ты тренировал двадцать лет! Нас повесят! Или казнят! Или посадят в тюрьму, где будут бить палками, а потом всё равно повесят!»

Ксандер не ответил ни тому, ни другому. Он молча достал свой старый кинжал. Провёл пальцем, проверяя, не затупился ли клинок. Острие было тупым, как и следовало ожидать от кинжала, который видел столько драк, что мог бы написать мемуары. Но Ксандер не боялся тупого оружия. Он знал, что иногда тупой кинжал даже лучше острого, потому что он не режет, а рвёт, а рваные раны заживают дольше и болят сильнее, а значит, противник будет думать не о том, как тебя убить, а о том, как быстрее добраться до лекаря.

— Ночь только начинается, — сказал он вслух, ни к кому конкретно не обращаясь.

Ганс кивнул, махнул рукой вознице, тот щёлкнул кнутом, и карета тронулась. Лошади, которые до этого стояли смирно, как будто спали стоя, дружно рванули с места, и карета покатилась по мокрой брусчатке, подпрыгивая на выбоинах и раскачиваясь из стороны в сторону. Гул внутри кареты стал громче, будто тот, кто или что гудел, тоже проснулся и готовился к путешествию.

Ксандер сидел на облучке, вглядываясь в темноту, и думал о том, как он, человек, который мечтал о спокойной старости и домике в провинции, оказался здесь, на ночной улице под дождём, в компании контрабандистов, наёмников и таинственного груза.

«Это жизнь, — подумал он. — Никогда не знаешь, куда тебя занесёт. Можно десять лет планировать свой отход от дел, а потом прийти в таверну и какой-то идиот с рыжей бородой вручит тебе монеты, после которых уже нельзя просто уйти и забыть».

Рык внутри его довольно урчал, как кот, который нашёл тёплое место на хозяйском кресле. Шёпот молился всем богам, чтобы ночь прошла тихо и без приключений. А Ксандер просто сидел, смотрел вперёд и ждал. Потому что в его работе главное — это умение ждать. Ждать, когда нападёт враг. Ждать, когда закончится дождь. Ждать, когда кончится эта ночь и наступит утро, и можно будет, наконец, упасть в постель и не вспоминать обо всём этом хотя бы несколько часов.

2

2

Карета тронулась с места с таким скрипом, будто её колёса не смазывали со времён правления прошлого короля, а тот, как известно, правил долго и скончался от скуки, а не от старости. Скрип был настолько пронзительным, что Ксандер на секунду задумался: а не привлечёт ли эта какофония внимание всех стражников в радиусе мили? Лошади, однако, не обращали внимания на скрип. Они вообще не обращали внимания ни на что, кроме дороги, как опытные курьеры, которым платят за скорость, а не за удовольствие от поездки.

Ночные стражники, попадавшиеся на пути, провожали карету усталыми взглядами. Некоторые из них что-то кричали вслед — видимо, требовали предъявить документы или желали спокойной ночи, но скрип колёс заглушал слова. Ксандер разобрал только одно: «…опять эти…». Что именно «эти» — контрабандисты, королевские курьеры или просто идиоты, которые разъезжают по ночам в карете, которая скрипит громче, чем портовые краны, — осталось загадкой. Впрочем, Ксандер не собирался выяснять.

Он сидел на облучке слева от возницы. Возница был молчаливым типом с лицом, напоминающим кирпич, который пережил пожар, потом землетрясение, а потом его ещё и использовали в качестве подпорки для двери в публичном доме. Лицо было грубым, невыразительным и абсолютно лишённым каких-либо признаков интеллекта или хотя бы любопытства. Глаза смотрели прямо перед собой, не моргая, руки держали вожжи с такой же механической точностью, как у куклы, которую завели, и забыли выключить. Ксандер подозревал, что этот тип не сказал ни слова за всю свою жизнь, а если и сказал, то это было что-то вроде «хлеба» или «воды», и даже тогда он пожалел о потраченных звуках.